СЕРА

Сейчас скажу кое-что спорное… так что, наверное, подпояшьте чресла?

Эти энергетики отвратительные. Отвратительные на вкус, отвратительные для здоровья, просто отвратительные. Я бы лучше выпила клей, или сперму, или буквально что угодно ещё, чем стала бы залпом глотать какой-то сахарный напиток, который на вкус как аккумуляторная кислота, смешанная с сиропом от кашля, но, похоже, для этого города они — яд по выбору, потому что мне приходится пополнять их запасы каждый ёбаный день.

Я как раз начинаю делать это в начале смены, когда колокольчик над дверью звякает. Я не сразу поднимаю глаза, но ещё до этого знаю, кто это.

Я чувствую этот пристальный взгляд, ласкающий мою кожу. Особое качество внимания, ставшее знакомым за эти последние недели: сосредоточенное, голодное, сложное настолько, что у меня нет для этого слов.

Мой детектив Эдди.

Мои руки замирают на коробке «Monster», пальцы вдавливаются в картон достаточно сильно, чтобы оставить вмятины.

Он стоит в дверях, подсвеченный сзади тёмно-серым небом. Грозовые тучи собирались весь день, превращая мир за пределами флуоресцентного пузыря «Gas N' Go» во что-то тусклое и угрожающее. На мгновение он просто силуэт — широкие плечи, знакомая постановка тела, очертания той кожаной куртки, которую он носит всегда.

Потом он делает шаг вперёд, в жёсткое флуоресцентное сияние, и я вижу.

Он выглядит как призрак, как человек, которого выскребли изнутри и оставили стоять лишь на одной мышечной памяти. Его голубые глаза покраснели по краям, не от слёз, а от того изнеможения, которое приходит, когда слишком долго смотришь на что-то ужасное. От усталости, которую сон не исправит.

Челюсть напряжена, чуть двигается, будто он скрежещет зубами.

И тогда я это вижу. Точнее, не вижу. На его ремне нет жетона. И пистолет под курткой тоже не выпирает.

— Сера, — моё имя звучит у него в горле как гравий. — Должно быть, я совсем немного разминулся с тобой у твоего дома.

Разруха в его голосе перехватывает мне дыхание, и я едва не роняю коробку энергетиков. Ставлю её к своим ногам и позволяю дверце холодильника закрыться.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

Он идёт ко мне осторожными, выверенными шагами человека, который старается не рассыпаться.

— Всё кончено.

Два слова, ровные и окончательные.

Желудок у меня проваливается.

— Что кончено?

— Я. Моя карьера, — он смеётся сухим, ломким звуком. — Отстранён до расследования. Встреча с отделом внутренних расследований завтра утром.

Следующая мысль ударяет, как кулак.

— Это сделал Винсент?

— И да, и нет, — Эдди проводит рукой по своим растрёпанным волосам, жест усталый и побеждённый, и оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Никто. — Я не виню Джеймса. Он был осторожен. Но он использовал такой же клеевой состав, как и я. Тот же специализированный полимер. Одного этого уже хватило бы, чтобы возникли вопросы. Но есть ещё кое-что.

Он замолкает, горло у него дёргается.

— Есть запись с камеры наблюдения: моя машина на месте той ночью, с временной меткой, чёткая как день, хотя меня самого там не было. Хотя я был… — он останавливается, сжимая зубы. — Я был с тобой.

У меня отвисает челюсть. Последствия раскручиваются спиралью, вызывая головокружение.

— О чём ты говоришь?

— Кто-то украл мою машину, — его голос тщательно сдержан, но я слышу ярость под ним, приглушённую, но опасную. — Её перегнали на улицу Девлина. Припарковали там, где её должна была заснять соседская камера наблюдения. А потом вернули обратно, прежде чем я вообще заметил, что она исчезала.

Тогда он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и от опустошения в его глазах у меня что-то трескается в груди.

— Соседка видела кого-то, подходящего под моё описание, идущего к дому Девлина. Кого-то, кто хотел убрать меня. Кому нужно было, чтобы я сошёл с пути.

Слова повисают между нами.

— Но… — качаю головой.

Кто-то украл его машину, значит, взломал её, значит, знал о нашем плане, пока мы его осуществляли. Единственный, о ком я могу подумать, кто мог бы хотеть убрать детектива с доски, кто выиграл бы от хаоса, — это человек с зернистым лицом на записи с камеры и историей проникновений в машины.

О господи.

Алый Палач.

Я хочу задать вопросы, но слова застревают в горле, как битое стекло.

— Мой жетон забрали, — продолжает Эдди, и его голос опускается до чего-то более тихого, ещё более ужасного. — Мой пистолет. Мой доступ к правовой системе. Мою возможность доставать дела, проводить проверки, официально расследовать что-либо и держать тебя скрытой от Винсента.

Он слегка наклоняется вперёд, его глаза ищут мои с такой напряжённостью, что у меня покалывает кожу.

— Но даже на секунду не думай, что я больше не могу тебя защитить, Сера. Я смогу. Всегда. С жетоном или без. С пистолетом или без. Мне не нужна официальная власть, чтобы держать тебя в безопасности.

Свирепая уверенность в его голосе должна бы меня утешить. Вместо этого от неё моя вина становится только хуже.

Её тяжесть обрушивается, как рушащееся здание. МойРазум. Часть моей свиты, которая понимала систему, могла двигаться сквозь юридическую машину, контролируемую Винсентом, с внутренним знанием и официальным допуском, исчезла.

И это моя вина.

Потому что это был мой план. Моя блестящая идея помочь той сломленной женщине, подставив её мучителя. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я могу уничтожать насильников без последствий для себя. Что я могу играть в эту игру и победить. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы переиграть всех. Что я могу играть в эту игру и победить.

— Эдди…

— Не надо, — обрывает он, мягко, но твёрдо. — Не извиняйся. Не говори, что это твоя вина. Не пытайся это исправить, потому что исправлятьнечего. Я ни о чём не жалею, Сера. Не о тебе.

Эти слова должны ощущаться как отпущение грехов, но ощущаются как ножи.

— Что теперь? — выскрёбается из меня вопрос.

— Не знаю, — горькая улыбка призраком проходит по его губам. — Но, может, это к лучшему. Может, я всегда должен был здесь оказаться — просто очередной грязный коп, который думал, что может гнуть правила и выйти сухим из воды.

— Ты не грязный, — слова звучат яростно, почти жестоко. — Ты пытаешься помогать людям. Пытаешься останавливать монстров. Ты пытаешься помочь мне, а мой план ударил по тебе со всех сторон. Не тебя должны были остановить этим, Эдди. Это Майкл Девлин должен был оказаться в наручниках, а не ты — перед угрозой увольнения.

Горло сжимается.

— Прости. Мне так, блядь, жаль, и эти слова даже близко не описывают, насколько мне жаль.

Он подкрадывается ближе и обхватывает мою щёку ладонью, его прикосновение тёплое, твёрдое и до боли нежное.

— Перестань винить себя.

— Слишком поздно, — я склоняюсь к его прикосновению.

Моя свита. Моя прекрасная, обречённая попытка построить что-то сильное. Что-то, что могло бы противостоять Винсенту и всему этому гниющему городу.

И я это разрушила. Ранила человека, который этого не заслуживал. Человека, который всего лишь пытался меня защитить.

Со вздохом, похожим на капитуляцию, Эдди отстраняется. Его рука опускается, и он поворачивается к выходу.

— Ты придёшь сегодня вечером? — в моём голосе звучит нотка отчаяния, какой я никогда раньше у себя не слышала.

Он замирает посреди прохода, спиной ко мне, и тянется поправить пакет чипсов на торцевой стойке. Жест такой его — находить маленький порядок в хаосе, исправлять мелочи, когда большое уже не исправить.

— Меньше всего я хочу, чтобы всё это ударило по тебе, так что, возможно, будет лучше, если я на какое-то время залягу на дно, — говорит он, не оборачиваясь.

Затем исчезает за углом. Колокольчик над дверью звякает, провожая его уход, — весёлый, непристойный маленький перезвон, который издевается над моментом.

Ушёл.

Я стою, пошатываясь, и глаза жжёт. Будь я проклята, если позволю этому мужчине уйти из моей жизни. Хотя, возможно, я и так проклята. Нет, точно проклята. Но если я иду ко дну, то утяну с собой всех, кто причинил боль мне — нам.

Телефон вибрирует в кармане. Сначала я думаю, что это, наверное, сообщение от Джеймса. Проверяет, как я, но, когда достаю телефон, это Бэн, скорее всего, спрашивает про свою завтрашнюю утреннюю смену.

Я не читаю. Вместо этого открываю местное новостное приложение, чтобы посмотреть, нет ли новых тел. Новых жертв. Новых доказательств, что Алый Палач кружит ближе, затягивая петлю.

Заголовки расплываются. Заседание городского совета. Церковная лотерея. Дорожные работы на шоссе.

Потом, ближе к низу, одна новость цепляет взгляд.

Жительница Уичито госпитализирована после бытового инцидента.

Я нажимаю на неё.

Статья загружается и показывает типовую фотографию больницы. В тексте расплывчатые, осторожные формулировки о «травмах, соответствующих физическому нападению». Подозреваемый скрылся с места происшествия, потому что, конечно, скрылся. Полиция ведёт поиск. Имя женщины не разглашается из соображений конфиденциальности и безопасности.

Но адрес не скрыт.

Четырёхсотый квартал Мэйпл-стрит.

Улица Майкла Девлина.

Женщина с заправки. Та, что прошептала мне его имя.

Она в больнице.

Из-за того, что мы попытались ей помочь?

Мы подбросили отрубленную руку Фарли, чтобы подставить её мучителя. Чтобы сделать его видимым и уязвимым. Дать ей возможность дышать, пока расследование кружило бы вокруг него и в конце концов вырвало бы его из её жизни. Таков был план. Так это должно было сработать.

И вместо этого — что? Он запаниковал, когда полиция начала задавать вопросы? Стал жестоким? Выместил свой страх и ярость на ближайшей мишени?

На ней.

Потому что наш план, сука, дал обратный эффект.

Зрение расплывается. Что-то горячее и кислотное жжёт за глазами.

Я подвела её.

Хуже, чем подвела. Я сделала хуже всем. Ей. Эдди. Всем, кто оказался достаточно глуп, чтобы попасть в мою орбиту.

Мой блестящий план, весь из дыма и зеркал.

Экран телефона плывёт перед глазами. Я опускаю его, свободной рукой вцепившись в ручку холодильной дверцы.

Эдди ушёл, отстранённый и перед угрозой увольнения. Женщина госпитализирована, избита ещё сильнее, потому что мы заставили её мучителя почувствовать себя загнанным в угол. Алый Палач всё ещё охотится, вероятно, ближе, чем когда-либо теперь, когда он успешно убрал моего детектива с доски. Винсент всё ещё дышит.

А я стою здесь, на заправке у чёрта на куличках, Королева абсолютно ни хрена.

Телефон снова вибрирует, и на этот раз я смотрю.

Это сообщение от Джеймса:

Смотрю на слова, чувствую, как сквозь пиксели просачивается тревога. Джеймс, который убивал ради меня. Который подбрасывал доказательства ради меня. Который наблюдает за мной через скрытые камеры, потому что его преданность не имеет понятия о границах или нормальных человеческих пределах.

МойКулак, всё ещё верный, всё ещё смертоносный, всё ещё мой.

Но что хорошего в оружии безРазума, который им владеет? Что хорошего во всём этом, если каждый мой ход оставляет за собой руины?

Я заношу большие пальцы над клавиатурой. Что сказать? Как объяснить эту лавину катастроф?

Пишу в ответ:

Ложь. Самая старая ложь в женском арсенале. Ни одна женщина, говорящая, что у неё всё «в порядке», на самом деле никогдане в порядке. Но ложь — всё, что у меня осталось сегодня ночью. Ложь, вина и растущая уверенность, что я ввязалась во что-то мне не по зубам и быстро иду ко дну.

Я убираю телефон в карман и заставляю себя двигаться. Обратно к пополнению запасов. Обратно к бессмысленному ритму выживания за минималку плюс пятьдесят центов, который после всего остального кажется оскорблением. Будто вселенная издевается надо мной.

Думала, ты особенная? Думала, строишь что-то? Вот, выкладывай мерзкие энергетики за 7,75$ в час и заткнись нахрен.

Где-то там Алый Палач наблюдает, ждёт, кружит всё ближе теперь, когда мой детектив ушёл и отстранён от дела.

Где-то там Винсент улыбается своей самодовольной улыбкой, его жена, наверное, всё ещё сжимает мои фотографии, тонет в предательстве, пока он думает свои безмятежные мысли.

Где-то там женщина лежит на больничной койке, сломленная, потому что я решила, будто могу починить её мир отрубленной рукой и подброшенными доказательствами. Потому что я играла в Бога и ошиблась.

А здесь стою я, охотница и оружие, женщина, приехавшая в этот город с жгучей жаждой мести.

Вот только я больше не охочусь.

Я добыча.

И хуже всего та часть, из-за которой я стискиваю зубы, с большей силой, чем нужно, запихивая «Monster» на полку, в том, что я сама это с собой сделала.

Мои решения. Мои планы. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я смогу контролировать хаос. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы победить.

Я думала, что строю свиту, королевство монстров, верных мне, а на самом деле строила погребальный костёр.

И теперь он горит.

Тяжесть каждой ошибки, которую я когда-либо совершала, давит, как рука, сомкнувшаяся вокруг моего горла.

Снаружи злодеи перегруппировываются.

И внутри этой флуоресцентной клетки — я тоже.

Потому что это ещё не конец.

Не может быть концом.

Я не позволю ему быть концом.

Даже если я одна. Даже если моя свита разбита. Даже если каждый план, к которому я прикасаюсь, обращается в пепел.

Винсент уже однажды забрал у меня всё, включая чувство безопасности в собственной коже. Он нарушил меня способами, оставившими шрамы глубже, чем мог бы прорезать любой нож.

И я выжила.

Это я тоже переживу.

И когда я поднимусь из этого пепла…

Когда наконец, наконец проверну нож в его спине, он поймёт, какого именно монстра создал. Что происходит, когда ломаешь кого-то настолько полностью, что он собирает себя заново во что-то острое, голодное и абсолютно лишённое милосердия.

Телефон снова вибрирует от очередного сообщения Джеймса:

Я долго смотрю на слова и впитываю его преданность, а потом печатаю в ответ:

Потому что я не справлюсь с этим в одиночку, и, может, никогда не должна была.

Может, настоящий урок не в том, что мне нужно стать сильнее, а в том, что мне нужно позволить моим монстрам охотиться рядом со мной, вместо того чтобы пытаться командовать ими издалека.

Моя свита не разбита.

Она просто… эволюционирует.