СЕРА

Он был в моём доме, трогал то, что принадлежало мне, и ушёл с той же небрежностью, с какой застёгивают ширинку.

Он касался моей кухонной стойки теми самыми руками, что оставили на моём горле синяки в форме отпечатков пальцев. Он дышал моим воздухом и осквернил его своим отвратительным пряным одеколоном, от которого у меня до сих пор ползёт кожа.

Всё время, что он был здесь, он почти не смотрел на меня. Для него я была просто телом. Взаимозаменяемым куском мяса, который послужил своей цели и был выброшен.

Остальные офицеры наводнили мой дом, их ботинки разносили грязь по моим и без того запачканным полам, их голоса звучали громко и давяще. Они забрали тело, но ни один из них по-настоящему не осмотрелся вокруг. Ни один не заметил багровых следов, ведущих прямо к двери подвала. А если и заметили, то списали их на причудливые пятна старого, ветшающего дома.

А они вообще настоящие? Эти следы? Или этот дом — со своим сырым дыханием, стонущими костями и извивающимися тенями, что трахали меня каждую ночь, — всего лишь зеркало гнили, разрастающейся в глубине моего собственного черепа?

Только Теневой Папочка знает. Я и сейчас чувствую его, свернувшегося в тишине, — холодное, настороженное присутствие в стенах.

Тук. Тук. Тук.

Три чётких, нарочитых удара во входную дверь. Не Джеймс. Его стук был одним громким ударом. Этот — размеренный. Официальный.

Теневой Папочка взрывается движением. Внутри стен вспыхивает скрежет — лихорадочный, яростный, словно запертое животное пытается продрать себе путь наружу. Низкий, гортанный шёпот скользит по моему уху, холоднее зимнего дыхания:

— Осторожно.

Я игнорирую его, пересекаю гостиную и, быстро глянув в глазок, распахиваю дверь.

На моём крыльце стоит детектив Эдди Кроу. Дождь блестит на его тёмных волосах, приглаживая выбившиеся пряди ко лбу и слепляя длинные ресницы. Кожаная куртка у него влажная, воротник поднят от холода. Его глаза — острые, голубые — скользят по мне, потом мимо меня, в сумрак коридора за моей спиной, и снова возвращаются ко мне. Он выглядит так, словно ему здесь самое место — стоять у меня в дверях, такой же цельный и непреклонный, как гранит.

— Детектив Кроу, — говорю, натягивая улыбку, хотя на лице она ощущается хрупкой. — Я получила ваше сообщение, что вам нужно...

— Пенелопа Сескени.

Это имя бьёт в меня, как пуля в грудь. Пенелопа, Пенни, Сескени — та девушка, которой я была до того, как мир содрал с меня кожу. Имя, похороненное под слоями пепла и ярости. Моё дыхание сбивается, всего на долю секунды, но этого хватает. Его взгляд ловит эту заминку.

Он видит меня.

Детектив входит внутрь, не дожидаясь приглашения, проходя мимо меня. Его плечо задевает моё — намеренное вторжение в личное пространство. Он медленно проходит по гостиной, взглядом скользя по покрытым пятнами обоям, запылённому камину, закрытой двери в подвал. Он оценивает это место, но не как коп. Как хищник, оценивающий логово соперника.

— Скажи мне, зачем ты на самом деле здесь, Пенелопа Сескени, — продолжает он, и его низкий голос скребёт, как гравий. — Зачем менять имя? Зачем лгать?

Стены стонут. Ярость Теневого Папочки дрожью проходит по половицам. Вентиляционная решётка над головой гремит, выплёвывая в слабый лунный свет, просачивающийся сквозь грязные окна, пылинки.

Голова Эдди резко вскидывается, взгляд становится острее.

— Что, блядь, это было?

— Как я уже говорила в прошлый раз, когда ты был здесь, старый дом, — отвечаю, небрежно махнув рукой. — Наверное, оседает. Или грызуны необычного размера.

Сердце колотится о рёбра, как птица в клетке. Обаяние на него не подействует. Уже нет. Он содрал ещё один слой. Значит ли это, что мне придётся убить красивого детектива?

— Зачем люди лгут, детектив? Почему вообще кто-то лжёт? Ради безопасности. Ради новой версии себя. Ради удовольствия начать заново, когда старая кожа больше не впору, — я подхожу ближе, склоняю голову набок, позволяя голосу стать мягче, интимнее. Опаснее. — Может, мне просто больше понравилось, как звучит Сера. В этом имени есть что-то более... окончательное.

Его глаза — кусочки льда, впиваются в мои. Он снова подходит ближе, опять вторгаясь в моё пространство. Воздух между нами потрескивает, густой от напряжения и растущей ярости Теневого Папочки, от ощутимого давления, скапливающегося в комнате.

— Хватит нести чушь, Пенелопа. Ты здесь из-за него, да? Из-за Винсента, — его голос звучит низко и хрипло. — Но этот город жрёт месть на завтрак. Он пережуёт тебя и выплюнет, прежде чем ты хотя бы приблизишься к нему, — он указывает на дверь в подвал. — Ты уже собственными глазами увидела, как выглядит здешняя тёмная изнанка.

Скрежет усиливается, лихорадочное царапанье рвёт внутренности стен у коридора. По воздуху ползут шёпоты, неразборчивые, но пропитанные ядом:

«Моя. МОЯ».

Взгляд Эдди мечется на звук, челюсть напрягается.

— А что насчёт Рика? — спрашивает он, и его взгляд снова впивается в меня, следит, всё время следит. — Рика Уокера. Твоего босса. Уже три часа как он официально числится пропавшим. Его семья в панике.

Эдди всматривается в моё лицо, выискивая вину, страх, хоть малейшую вспышку узнавания.

Я не чувствую ничего, кроме всплеска восторга, яркого и острого, как лезвие ножа, потому что онвидит меня. Видит трещины, гниль, тщательно выстроенный фасад. Видит ярость, кипящую под поверхностью, и я хочу, чтобы он увидел всё. Хочу распахнуть себя до конца и показать ему всё это кровавое месиво внутри.

Сам факт, что он здесь, что он точно знает, кто я такая, и при этом не бросает меня в тюрьму за сговор с целью убийства, говорит о многом.

Решётка над нами визжит. Металлический вопль заставляет Эдди вздрогнуть. Сверху сыплется пыль. Теневой Папочка теряет контроль. Его ревность теперь — физическая сила, давящая со всех сторон, холодная и удушающая.

Во мне вспыхивает раздражение. У меня нет времени на теневые истерики.

Прежде чем Эдди успевает среагировать, прежде чем снова спросит о шуме, я хватаю его за запястье. Его кожа тёплая, пульс под ней сильный и ровный. Я дёргаю его на себя, тащу к входной двери.

— На улицу, — резко бросаю я. — Здесь слишком много пыли.

Мы выходим на крыльцо, в сырые, прохладные объятия ночи. Я захлопываю за нами дверь, приглушая яростный шёпот Папочки. Дождь покрывает доски крыльца скользкой плёнкой, в воздухе густо стоит запах мокрой земли и гниющих листьев. В высокой траве стрекочут сверчки, их неумолчный хор звучит под вздохами ветра в деревьях и мягким постукиванием дождя. Темнота кажется живой, надвигающейся вплотную.

Эдди высвобождает запястье из моей хватки, но не отступает. Мы стоим в нескольких сантиметрах друг от друга, а дождливая морось оседает на наших лицах.

— Ты оставлял горящие пакеты с собачьим дерьмом на участке Винсента, — заявляет он плоским голосом. — Неоднократно. Это поджог. Нарушение границ частных владений. Я должен тебя арестовать.

— Так почему не арестуешь? — бросаю вызов, делая шаг вперёд и тесня его к перилам крыльца. Мой голос звучит низко, опасно. — Что тебя останавливает, детектив? Долг? Или что-то другое?

Его взгляд прикован к моему, напряжённый и испытующий.

— Потому что я знаю, что он сделал с тобой в Канзас-Сити, — говорит он тихо, но эти слова звучат жестоко в ночном воздухе. — Я читал отчёт. Видел фотографии, — по его телу проходит едва заметная дрожь. — Я должен тебя сдать, но... я не хочу возвращать тебя ему. Я хочу... — его челюсть сжимается. — Не знаю, чего я хочу. Может, помешать тебе убить себя. Спасти тебя от того дерьма, которым ты занимаешься.

Спасти меня? Эти слова разжигают холодную ярость. Мне не нужно спасение. Мне нужен сообщник. Нужен кто-то, кто готов замараться. Или мне нужно, чтобы он оставил меня, сука, в покое.

Дикая ухмылка кривит мои губы.

— Спасти меня? — эхом отзываюсь я, мой голос так и сочится ядом.

Я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь всем телом к нему и ещё сильнее втискивая его в перила крыльца. От него исходит жар, и я чувствую твёрдые мускулы под его влажной одеждой.

Я запускаю руку вверх, запутывая пальцы в волосах на его затылке, скребу ногтями по коже головы.

— Думаешь, мне нужен рыцарь, детектив Эдди? Мне нужен ёбаный волкодав, — я прижимаю другую ладонь к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под моей рукой. — Он забрал у меня то, что нельзя вернуть. Хочешь спасти меня? Докажи, что ты не в его власти. Докажи, что видишь, какой он монстр. Поверьмне.

Последние слова я выдыхаю почти шипением прямо ему в ухо.

Он замирает. Его дыхание перехватывает. Затем его руки вцепляются в мои бёдра, пальцы больно впиваются в кожу — как клеймо, как вызов.

— Я верю тебе, — рычит он охрипшим голосом. — Но веры недостаточно, верно? Тебе нужна кровь.

— Я хочувсего, — огрызаюсь в ответ, и мои зубы находят напряжённую жилу на его шее.

Я кусаю его, сильно, чувствуя вкус соли, дождя и металлический привкус его кожи.

Он кряхтит — этот звук вырывается из самой глубины его груди: наполовину боль, наполовину ярость. Его руки сжимаются сильнее, он притягивает меня ещё ближе, буквально вжимая в себя. Затем он отшвыривает меня назад, к грубому деревянному сайдингу дома. От удара у меня перехватывает дыхание. Дождевая вода стекает мне за шиворот сквозь дыры в крыше крыльца.

Затем он целует меня так, словно пытается выжечь клеймо на моих губах. Его рот горячий и требовательный, зубы скрежещут. Я кусаюсь в ответ, до крови, и медный вкус заполняет мой рот. Я вцепляюсь в его кожаную куртку, мои ногти рвут ткань рубашки в поисках кожи.

Он прижимает мои запястья над головой, вминая моё тело в безжалостное дерево. Его колено заставляет мои ноги разойтись. Трение грубое, электрическое, пока я дёргаюсь навстречу ему.

Его свободная рука зарывается в мои волосы, запрокидывая мою голову и обнажая горло. Он впивается зубами в нежную плоть чуть ниже челюсти. Вспыхивает боль — резкая и яркая, в унисон бешеному жару, закручивающемуся внизу живота. Я выгибаюсь навстречу, из моего горла вырывается беззвучный рык.

Он отпускает мои запястья. Мои руки падают вниз, я хватаюсь за его рубашку, джинсы, срывая пуговицы и сжимая его набухшую плоть, рвущуюся сквозь ткань. Я провожу пальцами по твёрдым мышцам его груди и вонзаю в них ногти.

Он стонет, звук получается надрывным, и его рука скользит вниз по моему телу, а затем под рубашку. Его пальцы грубо задевают мои рёбра, прежде чем находят изгиб груди. Большой палец очерчивает сосок сквозь тонкую ткань бюстгальтера — это грубое, намеренное трение заставляет меня ахнуть.

Я просовываю руку между нами, возясь с пряжкой его ремня, холодный металл скользкий от дождя. Он помогает мне, спуская штаны и боксеры ровно настолько, чтобы его член вырвался на свободу — твёрдый, толстый, пульсирующий в моей ладони. Я провожу по нему один раз, по-хозяйски, чувствуя его дрожь и биение.

Затем я направляю его к своему входу. Я мокрая, изнывающая, влажная ткань моих леггинсов уже спущена. Сделал это он или я сама? Он входит в меня одним грубым толчком, погружаясь до самого основания.

Растяжение происходит внезапно, и я вскрикиваю, этот звук поглощается дождём и ветром. Он замирает на мгновение, находясь глубоко внутри, его дыхание сбитое и резкое у моего горла.

Затем он отстраняется и снова вбивается в меня. И ещё раз. Чисто первобытно и по-животному — наказание и обладание, слитые в каждом яростном движении. Грубое дерево царапает мне спину, когда он задирает мою рубашку ещё выше и сжимает сосок.

Дождь жалит мне лицо, а молнии в вышине вспыхивают в его напряжённом взгляде. Его бёдра работают как поршни, вбиваясь в меня с силой, от которой перехватывает дыхание и которая подбрасывает меня вверх по стене с каждым толчком.

Я обхватываю его талию ногами, впиваясь пятками ему в спину, притягивая его ещё глубже, ещё сильнее.

Он кусает меня за плечо. Я провожу ногтями по его позвоночнику, чувствуя, как под кончиками пальцев проступает кровь. Он рычит, и эта вибрация гулом проходит через всё моё тело. Его рука снова вцепляется в мои волосы, контролируя мою голову и заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза дикие, первобытные, лишённые всякого притворства.

Сейчас там нет никакого детектива. Только человек, поглощённый тем же тёмным пламенем, что горит во мне. Он видит руины. Он видит ярость. И он не бежит.

Я тоже это вижу — понимание, готовность шагнуть в бездну. Это не просто трах. Это пакт, скреплённый плотью, громом и общей яростью на несправедливость монстров.

Он выбирает сторону. Мою сторону.

Оргазм вырывает из горла хриплый крик — яростная волна достигает пика и разбивается. Детонация напряжения, копившегося внутри с тех пор, как он произнёс «Пенелопа Сескени».

— Кончи в меня, — настаиваю я шёпотом. — Я не забеременею.

Не с моим свежим запасом противозачаточных и отрицательными тестами на заболевания, передающиеся через кровь.

Его толчки становятся беспорядочными, теряя свой брутальный ритм. Гортанный стон вырывается у него, когда он в последний раз вбивается в меня до упора, содрогаясь и сильно прижавшись лбом к моей ключице.

Мы оседаем у стены, дрожа от напряжения и адреналина, а дождь делает нашу кожу скользкой, прилепляя волосы к лицам.

Его дыхание хрипит у моего уха, неровное и прерывистое. Он шевелится, его рука всё ещё крепко обхватывает мою талию, его тело кажется тяжёлым, тёплым грузом рядом с моим в этой прохладе.

— Я ещё не закончил с тобой, — шепчет он, и эти слова звучат грубо и обнажённо.

Смех пузырится глубоко в моей груди — дикий, жестокий смех, вторящий первобытной силе, до сих пор гудящей в моих венах. Я откидываю голову назад, подставляя лицо дождю.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Он очерчивает мою влажную челюсть, а затем крепко сжимает её своей сильной хваткой.

— Никаких больше пакетов с дерьмом. Ты слышишь меня? Если он узнает… а он всё ещё может, он придёт за тобой сам. Неизвестно, что он тогда сделает.

Я киваю, но не из-за детектива. Пылающее дерьмо было лишь началом этой психологической войны, но эта стадия уже пройдена.

Эдди запечатлевает ещё один грубый поцелуй на моих губах.

Изнутри дома, приглушённый закрытой дверью, но всё же пугающе отчётливый, просачивается шёпот: холодный, собственнический, пропитанный ревностью и голодом:

— Моя.