В детстве я любил проводить летние каникулы у бабушки. Только там неразговорчивому, замкнутому мальчишке было по-настоящему хорошо и спокойно — ни надоевшего за год городского шума, ни бесконечных издевательств старшего брата, ни холодности отца. Почему-то он сторонился тихоню Джима, как называла меня мама, всегда смотрел на младшего сына с удивлением. Взгляд его карих глаз словно спрашивал:
— И как только в нашей семье могло родиться такое недоразумение? Только и умеет, что рисовать свои странные картинки и пялиться в книжки. Нет, чтобы брать пример со спортсмена и весельчака Дона. Бейсбол он не любит, на рыбалку его не затащишь, вечно всех сторонится, даже перед соседями неудобно — настоящий «дикарь»... И в кого такой пошёл?
Честно говоря, я всегда его побаивался, хотя отец никогда не кричал, а тем более — не поднимал на нас с братом руку. Он вечно был в разъездах по работе, и мы не видели его месяцами. Может, дело в этом, но в моих мечтах о будущем ему не было места, как и Дону — частенько доводившему младшего брата до слёз.
А у бабушки было хорошо — рядом с домом лес, поле и река. Тишина и безмятежность, где никто не дёргал и не заставлял делать то, к чему не лежала душа. Напротив, тогда ещё не седая бабуля с грустными и добрыми глазами учила меня верховой езде, разрешая целыми днями рисовать или возиться с щенками лохматой, добродушной Норы. Я обожал всё это и, пожалуй, только там был счастлив.
Эрл проводил каникулы у своей тёти, бабушкиной соседки. Когда мы познакомились, обоим исполнилось по пять лет, и поскольку других детей поблизости не было, нам просто суждено было подружиться. Весёлый и жизнерадостный Эрл стал для меня настоящим подарком судьбы и единственным другом. Возвращаясь в нелюбимый город, я очень по нему скучал, чувствуя себя одиноким и никому не нужным. Оставалось только ждать очередного лета...
В тот год стояла невыносимая жара, и мы с приятелем обычно прятались от пекла в прохладном доме, играя в приставку и выбираясь на улицу только ближе к вечеру. Бабушка разрешала нам кататься верхом, и это были удивительные прогулки, когда, погоняя коней, двое мальчишек мчались по просёлочной дороге, представляя себя крутыми рейнджерами.
Однажды Эрл неудачно спешился, повредив ногу, и с тех пор нам приходилось гулять пешком. Ведь тётя Берта запретила племяннику «дурацкие поездки», взяв с обоих слово забыть про лошадей. Разумеется, мы бы обязательно его нарушили, как только ступня Эрла зажила, но тут кое-что случилось...
В тот день я вернулся домой раньше обычного — Эрл с тётей собирался поехать к каким-то родственникам. Поливавшая цветы в саду бабушка удивилась моему взмыленному виду:
— Что это с тобой, Джимми? Расстроился, что проиграл своему белобрысому приятелю? Почему весь мокрый, неужели решил искупаться в реке прямо в одежде? — смеялась она.
Я только махнул рукой:
— Свалился в канаву на краю леса, кто знал, что в такую-то сушь в ней полно воды.
— А что ты там забыл? Просила же, не ходить в лес в одиночку...
Вздохнул, зачерпывая в ладони воду из бака и жадно глотая нагревшуюся на солнце влагу:
— Да мы нашли старый ножик, а я, дурак, его куда-то уронил. Как только Эрл ушёл домой, решил вернуться в балку и поискать. В результате... - я стянул через голову грязную футболку, протягивая её бабушке.
Но она не взяла её, рассматривая царапины на моей спине и боку:
— А ну-ка пошли в дом, дуралей, раны надо обработать. Да тут ещё синяк... И стоило лезть в канаву за какой-то ржавой железкой, а? Посмотрите на него — скоро двенадцать стукнет, а он всё как маленький, честное слово!
Промолчав, поплёлся вслед за бабулей на кухню, по пути втихаря обрывая лепестки высоких астр-переростков, где героически стерпел «экзекуцию», делая вид, что совсем не больно. Но, напившись молока, долго без сна ворочался в кровати, глотая слёзы. Среди ночи меня разбудил лай уже старенькой Норы — кто-то чужой пришёл в дом. Я слышал, как встревоженно звучал бабушкин голос, и, испугавшись, выскочил в комнату, где она разговаривала с плачущей тётей Бертой.
Соседка бросилась ко мне, притянув к себе за худые плечи:
— Джимми, Эрл до сих пор не вернулся! Когда вы расстались?
Я жалобно посмотрел на бабушку:
— Где-то около пяти — он же сказал, что уезжает...
Берта отпустила растерянного ребёнка, вытирая слёзы краем не снятого в спешке фартука:
— Да, собирались, но он так и не пришёл. И, как назло, телефон дома оставил. Эрл — ужасный озорник, у него есть приятели в соседнем посёлке, вот я и подумала — может, к ним ушёл. Ему очень не хотелось навещать родню...
Я протёр рукой заспанные глаза:
— Не знал, что у него есть ещё друзья, — почему-то вдруг стало обидно, — но с больной ногой он бы не смог далеко уйти. Это точно. Почему Вы только что спохватились? Надо идти к шерифу...
Бабушка одёрнула «болтуна», толкнув на диван и всем видом показывая, что нельзя так разговаривать со взрослыми. Но со мной последнее время что-то происходило — обычно вежливого тихоню Джимми так и подмывало противоречить. Наверное, всему виной был переходный возраст...
Тётя Берта вздохнула, в ответ потрепав по волосам:
— Я сделала всё что могла, малыш. Шериф Ханс уже собирает людей, с рассветом пойдём на поиски. Хорошо, что сейчас светает рано.
Схватив бабушку за руку, почти закричал:
— Можно пойти с ними, ну пожалуйста? Это же Эрл...
И, видя, как она хмурится, тётя Берта вступилась за меня:
— Отпусти его, Барбара. Я присмотрю за Джимми, клянусь.
Поиски продолжались две недели, но моё участие в них закончилось ещё в первый день — невезучий «искатель» умудрился свалиться с пригорка, разбив в кровь колени и наставив по всему телу синяков и шишек. Ходить после этого было трудно, и бабушка заперла упрямого внука в доме.
Эрла так и не нашли. Кто-то из соседей видел, как мальчик садился в серый фургон, уехавший в сторону посёлка. Но это ничего не дало, к тому же свидетель, вечно пьяный работник с соседней фермы, был слишком ненадёжен — всё время путался, а номер машины так и не вспомнил.
Оставшиеся до отъезда в город дни, подавленный и несчастный, я провёл дома, рисуя в блокноте — бабушка запретила уходить за калитку больше, чем на двадцать шагов. Да мне не особенно-то этого и хотелось — ведь Эрла рядом не было. В те дни участь невольных затворников коснулась всех ребят в округе — родители боялись, что похититель вернётся...
После случившегося я больше туда не приезжал, и родители не настаивали. Правда, бабушка по-прежнему звала к себе, но безуспешно — её любимый внучок вырос, и в школе у «тихони» наконец появились новые друзья. Потому что после того лета мой характер резко изменился — я больше никому не позволял себя обижать, особенно Дону, и постоянно лез в драку. Даже отец начал смотреть на младшего сына с интересом, но время было упущено — теперь Джимми было на это плевать...
Закончив школу, я, как и большинство ребят, уехал учиться в колледж, а потом нашёл хорошую работу далеко от дома. Так уж получилось, что вернулся в наш убогий городок, казавшийся мне раньше огромным, только через десять лет. Бабушка умерла, не дождавшись приезда внука, но я все эти годы о ней не забывал, постоянно помогая деньгами и посылая подарки на Рождество и дни рождения. Хотя понимал, что этого, конечно, мало...
Я приехал в дом, где был так счастлив, чтобы принять бабушкино наследство и попрощаться, перед тем как его продать. Дом обветшал и состарился, когда-то пышные розовые кусты заросли сорняками, и только с раскидистых яблонь по-прежнему осыпались в высокую траву румяные, сочные плоды.
Поднял с земли красное яблоко, с хрустом надкусив блестящую, полупрозрачную кожицу, и, чувствуя, как ароматная кисло-сладкая мякоть наполняет рот, закинул его в сторону леса:
— К чёрту сантименты и жалость... Кому от этого станет легче? Здесь осталось слишком много ненужных воспоминаний, надо поскорее избавиться от этой рухляди... - тяжело вздохнув, посмотрел на дом, стараясь не замечать тяжести в груди там, где когда-то билось сердце мальчишки Джимми, — вот что с нами делает жизнь, бабуля. Прости. Вряд ли бы ты теперь мной гордилась, хоть я — настоящий детектив, и, говорят, очень крутой....
Развернувшись, злой и усталый, ведь добираться сюда пришлось несколько часов, пошёл в сторону леса, и чем дальше уходил от дома, тем сильнее ускорялись шаги и громче шумела кровь в ушах. Запыхавшись, остановился у приметного толстого вяза — молния навсегда разделила его ствол на две неровных части. Сорвав несколько невзрачных лесных цветов, бросил их у корней дерева, присев рядом на корточки:
— Привет, Эрл. Давно не виделись, дружище. Эти олухи так и не смогли тебя найти. Не то что я... Смотрю, с годами разлом в дереве становится всё больше, теперь это два разных ствола. Прямо как мы с тобой — сначала были неразлучны, а потом каждый пошёл своей дорогой. Только у меня всё хорошо, а вот ты...
Я вскочил, нарочно наступая на сорванные цветы и стараясь не замечать слёзы на щеках:
— Сам же во всём виноват, придурок! Я так тебя любил... Какого чёрта тебе понадобилось отбирать тот проклятый нож? Зачем? Кому вообще была нужна эта старая, ни на что не годная железка? Я же её первым увидел, а ты полез драться. Сам и напоролся, идиот, а кое-кому теперь всю жизнь мучиться...
Вытер слёзы и, развернувшись, на дрожащих ногах поплёлся к заросшей травой балке:
— Из-за тебя пришлось выкручиваться перед бабушкой и остальными. Сам не знаю, почему так и не смог тогда всё рассказать, наверное, был слишком напуган — они бы, наверняка, подумали, что я нарочно... А знаешь, что ещё страшнее? Притворяться. Хотя, как оказалось, у меня это здорово получается. Та женщина из полиции хотела расспросить «бедного мальчика» об этом дне, а я, рыдая, словно полоумный, бросился к ней с вопросами:
— Вы нашли его, нашли?
Грустно засмеявшись, покачал головой, сбрасывая кроссовком прошлогоднюю листву в канаву, на долгие годы ставшую последним пристанищем для моего единственного друга:
— А знаешь, Эрл — она поверила, даже спрашивать ни о чём не стала, безмозглая курица...
Я наклонился, словно пытаясь что-то рассмотреть в этом сплетении веток, мха и лесного мусора, попытавшись протолкнуть не желавший уходить ком в горле:
— Как вспомню, что я вытворял, лишь бы отвести подозрения, самому становится тошно — скатился с холма, чуть не свернув шею. Незаметно подал соседскому вечно всё путавшему забулдыге идею о сером фургоне... Твой друг, Эрл — подонок, циник и паршивый трус, который до сих пор не набрался мужества, чтобы похоронить тебя как положено. Каждый год даю себе слово сделать это. Прости...
Я вытащил из кармана куртки старый складной нож и, подержав его в ладони несколько секунд, выбросил в канаву:
— Теперь он твой...
Тропинка вывела меня к дому. Из припаркованной рядом с калиткой машины выглянул заскучавший напарник:
— Где тебя носит, Джим? Поехали, вызывают — у нас новое убийство. Чёрт бы побрал этих неугомонных сволочей, никогда не успокоятся...
Я не слушал его ворчания: вжавшись в спинку кресла и закрыв глаза, вцепился побелевшими от напряжения пальцами в подлокотник. Чтобы только не видеть стоявшего у дороги худенького мальчишку с ножом в руке, грустным взглядом провожавшего автомобиль, быстро исчезавший в клубах поднятой им пыли...