Осенью Коля Потапов оказался в Кронштадте. Его отец — старый корабельщик — давно уже работал в морской крепости, а тут и Коле предложили поехать на несколько месяцев в Кронштадт ремонтировать боевые корабли. Он тоже был судостроителем.

Коля жалел, что приходится уезжать из революционного Питера. Но ведь не за тридевять земель. Крепость на острове всегда была прочно связана со столицей. Недаром ее и в наше время называют замко́м на морских воротах Ленинграда. К тому же в ту пору было очень интересно и в Кронштадте. Каждый день сотни матросов и рабочих приходили в залы Морского собрания. Раньше их к этому дому и не подпустили бы. Морское собрание предназначалось только для царских офицеров, но теперь в нем помещался Кронштадтский совет рабочих и матросских депутатов. Он был хозяином, и дом Морского собрания стал называться Домом Совета.

В Морском собрании, на заводе, на кораблях, на улицах города-крепости все время происходили митинги. Спорили, кричали до хрипоты. Другой раз ораторы даже хватали друг друга за грудки. Споры были нешуточные — о судьбе страны. Как кончить проклятую войну, которая нужна одним буржуям? Как поступить с землей, которую помещики не отдают крестьянам? Как быть с фабриками и заводами?

Мнения высказывались самые разные, но Коля видел: лучше всех слушают его старых друзей — большевиков. Матросы и рабочие понимали, что одни большевики указывают им правильный путь.

Когда же выступали сторонники буржуазного Временного правительства — кронштадтские или присланные из Петрограда, — их не хотели слушать, гнали прочь.

Коля Потапов был маленького роста, на митингах он старался залезть куда-нибудь повыше — на скамейку, на лестницу или на забор, чтобы все видеть. Но голос у него был звонкий, и он кричал во всю мочь:

— Долой министров-капиталистов! Бросай буржуев в воду!

Или свистел, заложив в рот пальцы, так что у самого начинали уши болеть.

Один раз на митинге выступал приехавший из Петрограда представитель Временного правительства — длинный и тощий человек в зеленом френче с большими оттопыривавшимися карманами и в высоких желтых щегольских ботинках до колен. Коля так свистел, что даже свалился с забора.

— Свистишь ты правильно, — сказал с добродушной усмешкой пожилой матрос. — А вот держаться крепче надо. Нам ведь не только свистеть, но и драться с ними придется.

— И что же, всыплем по первое число, — не задумываясь ответил Коля.

Так он познакомился с Петром Васильевичем Сергуниным, а потом подружился с ним, хотя Петр Васильевич был его старше почти в три раза. Петр Васильевич состоял в партии большевиков, которой еще в Питере помогал Коля.

Благодаря дружбе с Петром Васильевичем Коля и попал ранним утром 25 октября[1] на минный заградитель «Амур», принявший на борт свободный боевой отряд кронштадтцев. В великий день вернулся он в родной Петроград.

Ночь перед этим Коля совсем не спал, но в ту ночь, кажется, никто не ложился в Кронштадте. Совет готовил эскадру для похода в Питер. Корабли и форты выделяли самых надежных людей. Партия большевиков звала моряков к бою, чтобы завоевать власть для народа.

Коля встретился с Петром Васильевичем у причала.

— Идете в Питер, дядя Петя? — спросил Коля.

— Всенепременно, — ответил матрос. — Такое дело без нас не обойдется.

— И без меня тоже, — заявил Коля. — Куда матросы, — туда и я.

— Да ты же вольный!

— А вольным что, нельзя драться за власть Советов?

— Оружие имеешь? — спросил Сергунин.

— Вы дадите, — уверенно сказал Коля.

И в самом деле, Сергунин вынул из кармана наган.

— Вооружайся!

Коля деловито осмотрел револьвер, покрутил барабан, поблескивавший медными донцами патронов.

— Самовзвод? — осведомился он.

— А как же, офицерский, не сомневайся!

— Дело! — сказал Коля.

Он уже понимал толк в оружии и знал, что у офицерских наганов курок сам взводится, когда нажмешь на «собачку» — спусковой крючок. Такой револьвер удобнее старого, который давали солдатам-артиллеристам. У того перед каждым выстрелом курок надо было оттягивать рукой.

На борт «Амура» Коля поднялся вместе с Петром Васильевичем. Он был в бушлате, на голове — лихо сдвинутая к затылку бескозырка с золотыми буквами надписи «Заря свободы». Ее дал Коле кто-то из дружков с линкора. И вообще он ничем не отличался от матросов, вот разве ростом. Еще бы несколько вершков… Но в конце концов и это было неважно. Не такое время, чтобы о своей личности думать. Только что на митинге Коля слышал слова, пронизавшие все его существо точно электрическим током и заставившие вспомнить вечер, когда он встречал Ленина.

— Мы идем совершать социалистическую революцию. Мы идем с оружием в руках, чтобы сбросить власть капитала, — говорил матрос — большевистский вожак Совета.

То, к чему звал Ильич с броневика у Финляндского вокзала незабываемой апрельской ночью, становилось действительностью в этот октябрьский день.

«Наступают исключительные события в истории нашей страны и всего мира», — звучали в ушах слова, только что слышанные на митинге. И он, Коля Потапов, — участник этих событий! Коля сжал рукоятку нагана, ощупал пачки патронов, оттягивавшие карман, и стал протискиваться через плотную стену матросов к борту.

«Амур» медленно отваливал от причала. Он низко сидел в воде, отягощенный необычным грузом. Больше двух тысяч матросов заполнили его палубы, но он упрямо резал волну, а в кильватере за ним вытягивались другие корабли, тоже переполненные матросами.

Так они и вошли в Неву. По обоим бортам стали видны фабричные трубы и краны. Впереди посередине реки стоял развернувшись большой корабль.

— Наш? — спросил Коля дядю Петю, но ответа не услышал.

«Ура!» — загремело на палубе, «ура!» — неслось в ответ с корабля, стоявшего впереди. Кронштадтцы обменивались приветствиями с боевыми товарищами — командой революционного крейсера «Аврора».

«Амур» остановился перед Николаевским мостом около «Авроры», а через несколько минут к нему подошло много мелких судов и матросы стали переправляться на берег. Они уже всё знали: Ленин в Смольном, он руководит восстанием. Отряды Красной Гвардии окружают Зимний дворец, где засело контрреволюционное Временное правительство.

— И мы к Зимнему? — спросил Коля Петра Васильевича, едва они сошли на набережную.

— Туда, — сказал Сергунин. — Не к теще же на пироги приехали. Ты около меня держись.

Их отряд двигался вдоль набережной Невы, по узкой и длинной Галерной улице, пересек Сенатскую площадь, где высился Петр Первый на вздыбленном бронзовом коне.

Коля шел в строю, очень озабоченный тем, чтобы держать шаг.

Каким необыкновенным был сегодня Петроград! На площадях собирались толпы людей. Отряд за отрядом двигались красногвардейцы, солдаты, матросы. На углах с оружием наготове стояли патрули. Где-то хлопали ружейные выстрелы…

Арест Временного правительства

И в то же время на улицах шла обычная будничная жизнь. Сновали по панелям прохожие, на Конногвардейском бульваре бегали ребятишки, проносились, дробно позванивая, вагоны трамвая, переполненные пассажирами. По булыжнику мостовой грохотали подводы, цокали тяжелые копыта огромных ломовых лошадей и бесшумно проезжали извозчичьи пролетки. В пролетках сидели какие-то господа в твердых круглых шляпах-котелках.

Но кольцо восставших все теснее сжималось вокруг дворца. Отряд моряков продвинулся вдоль здания Адмиралтейства и через Александровский сад к самой Дворцовой площади.

Потом, уже через годы, Коля Потапов пытался восстановить в памяти весь этот день, час за часом, и не мог. Слишком много было впечатлений и событий. Они смешались, переплелись между собой. Какие-то передвижения, стрельба, стоны раненого, упавшего рядом… Зато необычайно отчетливо запомнился выстрел «Авроры» — сперва красное зарево, на мгновение охватившее темное осеннее небо, и затем громовой раскат. Кто-то вытащил из кармана большие часы-луковицу и, чиркнув спичкой, сказал:

— Сорок минут десятого.

И тут же прозвучал призыв:

— Вперед! Даешь дворец!

Матросы бросились через площадь. От дворца торопясь застучали пулеметы. Несколько кронштадтцев упало, другие бежали вперед. Коля бежал с ними и стрелял из своего нагана. Сразу достичь дворца удалось лишь немногим, — слишком силен был пулеметный огонь.

Красногвардейцы и матросы завязали с гарнизоном Зимнего перестрелку. Она длилась несколько часов, и все это время штурмовавшие пытались прорваться к дворцу. Они подбирались к нему с флангов, ползли через площадь.

Темные окна дворца вдруг осветились ярким электрическим светом. Его включили монтеры дворцовой электростанции, чтобы помочь наступающим. А те уже были у Зимнего.

Отряд моряков снова бросился вперед.

C маху перескочили через баррикаду, сложенную из дров у самого дворца. За ней уже никого не было, а в дворцовых комнатах Коля прежде всего увидел щеголей-юнкеров и множество женщин в военной форме. Это были солдаты из женского «ударного батальона», который Временное правительство считало самым преданным своим защитником. «Ударницы» в серых шинелях казались страшно толстыми. Их винтовки валялись на полу, лица были бледные и растерянные. Некоторые держали руки поднятыми вверх, иные даже стали перед матросами на колени. Юнкера тоже стояли с поднятыми руками, но из дальних комнат продолжали стрелять, слышались взрывы гранат.

— Где временные-то? — спрашивали матросы на бегу.

Не так легко было найти бесславное Временное правительство, спрятавшееся в одном из внутренних помещений огромного дворца. Но его нашли и арестовали. Бывших министров, перепуганных, дрожащих, отправили под конвоем красногвардейцев и матросов в Петропавловскую крепость.

А Зимний еще долго был заполнен народом. Рабочие, солдаты и матросы — победители — уверенно располагались во дворце, где раньше хозяйничал царь, а потом министры-капиталисты.

В огромном зале с паркетом, похожим на картину, нарисованную искусным художником-живописцем, Коля Потапов увидел два трона.

— Который царский? — спросил Коля. — Этот, да? — И он быстро уселся на трон, положив на высокий резной подлокотник руку, в которой еще сжимал заряженный наган. — Что, я хуже царя? — со смехом сказал он Петру Васильевичу.

— Слезай, наследник, — ответил ему Сергунин. — Еще испортишь. Это же теперь наше. Все наше — и дворец, и город, и страна.

В это самое время в Смольном съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принимал написанное Лениным воззвание к народу. Он провозгласил советскую власть.

─────