А проснулся — сначала понять не мог, как сюда попал. Купе-то — Лэрика! И я на диване, под пледом, солнце невероятное, всё купе — насквозь в солнечных лучах, на столике — еда какая-то, прикрытая серебряной крышкой с ручкой, чтоб не обветривалась. И моя компания потихоньку играет в уголке в три глазка, чтобы меня не разбудить.

Я сел — и вспомнил.

А они обрадовались, что я проснулся, бросили карты и пришли.

— Видишь, всё в порядке, — сказал Лэрик. — Ты зря беспокоился.

— Прости, — сказал я. — Наверное, не надо было тебя будить. Но меня что-то как дёрнуло! Ричард-то ушёл, ты один…

— Представляете, — весело сказал Лэрик, — просыпаюсь оттого, что Валиен меня за плечи трясёт. И почти спит на ходу. И спрашивает, как привидение в опере: «Ты жив?»

И Рошер улыбнулся, и Глейза хихикнула.

— Прекрасный мессир некромант убедился, что я живой, и немедленно отключился, — сказал Лэрик. — Я его укрыл, утром холодно стало…

— Да меня просто напугала Ильсора, — сказал я.

— Она, кстати, о тебе спрашивала, — сказал Рошер.

— Я её шуганула, — сказала Глейза. — Ты же всю ночь учился у Ричарда, да?

— Я много чему научился, — сказал я. — И спать ужасно хотелось, правда… Но Ильсоре приснился кошмар, странный кошмар. Ричард его остановил, а я потом нарисовал на Ильсоре тот же щит, что на тебе, Лэрик. И ей, наверное, сегодня больше ничего плохого не снилось, но мне всё равно сильно не по себе.

— Всем кошмары снятся, — фыркнула Глейза.

— Леди Глейза, — сказал я и даже не смутился особенно, — я сейчас хамский вопрос задам, а ты, пожалуйста, ответь. Тебе когда-нибудь снилось, что ты стоишь… без одежды вообще… и на тебя пялятся какие-то… всё равно кто. Твари какие-то?

Глейза среагировала совершенно правильно. Она задумалась.

— Не помню… — сказала после долгой паузы. — Ты, кстати, поешь, Валиен, мы велели твой завтрак не уносить… Нет. Мне не снилось, точно. Если ты говоришь про кошмары, они надолго запоминаются, я бы такой запомнила. Насекомые, как ты рассказывал — снились. Снилось, как тону в мазуте или в чернилах… — Лэрик кивнул понимающе. — Какие-то маленькие тварюшки, которые ползают по рукам или по ногам и кусают до крови…

— Слушайте, — перебил Лэрик, — вы, наверное, будете ржать, но мне снилось! Что я нагишом, привязан к решётке какой-то в подземелье, а на меня смотрят… как трибунал или палачи… типы какие-то в чёрном, почти не видно их в темноте… — и задумался. Продолжил после паузы. — А вот что не очень смешно, так это… мне ведь в позапрошлом году летом снилось. На Золотом мысу. Сейчас ярко вспомнил.

— Интере-есно… интере-есно как… — протянула Глейза. — А мне там никогда кошмары не снились.

— Мне-то снились, — сказал Лэрик. — Ещё какие. Но вот чётко: не такие, как у нас дома.

— Мне что-то резко туда расхотелось, — сказал Рошер. — Почему это кошмары другие, а? Если логически рассуждать, то кошмары другие потому, что ведьмаки другие. То есть, мы своих упырей оставили в Святой Земле, а сами едем к заозерским, выходит, упырям?

— Вот да, — сказал я. — Я именно это сейчас и подумал, Рошер. Вдобавок Ричард думает, что в Заозерье могли сбежать какие-то его враги из Перелесья…

— Главная мразь в Святой Земле у нас, — сказал Лэрик. — Ричард сам так сказал. Вот, взять того карлика…

— И тётку, — кивнул я. — Хаэлу. Но он говорил, что у карлика родственники в Заозерье… Мне что-то очень… не по себе очень. Вот серьёзно, хоть с поезда на ходу прыгай…

— Не очень-то это удобное место, чтобы прыгать на ходу, — сказала Глейза и кивнула на вагонное окно.

А я и не смотрел, что там. А ведь горы-то уже остались где-то позади! И мы ехали мимо весёленькой рощицы, рыжей и золотой, как ранней осенью, даже трава ещё не везде пожухла. А вдалеке, медленно, как игрушечный дворец на столе, разворачивался очаровательный город, сияли под солнцем шпили и черепичные крыши всех цветов — и красные, и цвета кавойе с мёдом, и золотистые, и тёмно-зелёные…

— Мы в Приморье уже, — сказал Лэрик. — Ты проспал славный момент, когда закончилась общая или ничейная ленточка между горами и с нами приморские пограничники поздоровались. Крайне почтительно. И не задержали больше пяти минут. Но у них прям на лицах было написано, что Тангру они помнят: я слышал, как пограничник парням из нашей охраны напоминал, что больше нигде на территории Приморья поезд останавливаться не должен.

— Так, погодите! — Рошер вскочил и куда-то удрал.

Вернулся через несколько минут, когда мы уже перекидывались самыми идиотскими догадками о том, куда его унесло. А Рошер принёс карту.

— Смотрите, — сказал он, разворачивая карту на столе. — Выпросил у проводника, тут вся дорога, от нашей столицы, через горы, через Приморье и через Заозерье, до самой столицы. Всё отмечено. Это вот город Небесноостровск, проезжаем сейчас.

Прогрохотал встречный поезд, товарный состав — из цистерн и вагонов, в которых обычно скот перевозят, вид заслонил — но скоро вся панорама открылась снова. Промелькнула железнодорожная станция, на которой ждали пассажиры, название мы прочитать не успели, зато видели, как над хорошенькой розовенькой башенкой, билетными кассами, видимо, развевается сине-белый приморский флаг.

Из окна вагона город выглядел чистеньким и милым, как театральная декорация.

— Так вот, — сказал Рошер. — Мы вот тут.

И мы посмотрели на карту.

— Что я думаю, — сказал Рошер. — Если вдруг надо будет рвануть, то на территории Приморья — без толку. Просто схватят и доставят под стражей либо к тем упырям, либо к этим. А вот когда пересечём границу — вот тут… если прикинуть, будем в Заозерье как раз к ночи, а к утру доберёмся до Золотого мыса. Вот ночью, на заозерской территории — можно.

— Ага, — фыркнул Лэрик. — Мы королевская семья из Святой Земли, ля-ля-ля… или как нам с кем общаться и куда добираться?

— Ну да, — сказал Глейза. — Вот так и сказать. А добираться домой, это понятно. По-моему, ясно, что нам делать. Искать, где держат железных. И дальше… как Ричард говорил… чтобы Валиен…

— Шансы около нуля, — сказал Лэрик.

— Но я вот вижу резон в том, что леди Глейза говорит, — сказал я. — Меня смущает только одно: если мы удерём прямо по дороге, во-первых, придётся оставить леди Ильсору. А она может в очень большую беду попасть. И ещё: мы так и не узнаем, что происходит при дворе.

— Я и не рвусь, — сказал Лэрик. — Но про малютку ты прав… а как её возьмёшь…

— Даже с одной девушкой нам будет очень непросто, — сказал Рошер. — А с двумя — совсем караул. Они же благие принцессы… мы можем так влипнуть…

— Оставить её мы не можем, — сказал я. — Вы же понимаете.

Они понимали. Но не радовались.

И в этот момент в купе влетела Ильсора.

— Вот вы где! — сказала она тоном «ага, попались!», увидела мой завтрак, накрытый крышкой, до которого я так и не дотронулся, выдала: — Вас обедать ждут, а вы ещё не завтракали!

— Как ты спала, леди Ильсора? — спросил я.

Ильсора махнула рукой. У неё было такое лицо, будто ночные страхи она уже забыла вместе с обещаниями. Заметила карту:

— Нам ещё далеко ехать?

— Пойдёмте обедать, — безнадёжно сказала Глейза. — Потом обсудим.

А в столовой нас дожидалась королева в явственно дурном расположении духа. И это почему-то насторожило Ильсору. Очень необычно.

— Рада вас видеть, — сказала королева тоном, абсолютно противоположным смыслу сказанного. — Вас, дорогой Валиен — особенно. Похоже, Преподобный Даурин был прав, а вы впрямь практикуете какие-то оккультные штучки?

Я посмотрел на Ильсору. Ильсора выглядела совершенно растерянной.

— Ах, дорогая, не стоит делать вид, что ты не понимаешь, о чём я толкую, — сказала Вирелла раздражённо. — Кажется, ты следуешь примеру старшей сестры? Такой пример не доведёт тебя до добра. Твоя горничная только что рассказала мне, что видела у тебя на груди чертёж, сделанный кровью! Что это? Кровью!

В этот момент я понял, почему ни разу не видел ни горничных, ни камеристки Глейзы, а камергер Лэрика мелькал где-то на периферии зрения, всегда как-то не в фокусе. Мои августейшие предпочитали, как распоследние плебеи, одеваться и причёсываться самостоятельно — чтобы держать подальше шпионов.

— Это оберег, — сказала Ильсора, надув губы. — От дурных снов. Я сама его попросила, потому что мне приснился кошмар.

Королева сделала большие глаза и вообще отразила на лице смесь крайнего удивления, ужаса и негодования, хотя ей, по-моему, было мучительно интересно… и ещё что-то такое было, от чего у меня Дар поднимался. Что-то дурное она думала, что я не совсем понимал.

— Ты попросила, чтобы этот юноша что-то рисовал у тебя на теле⁈ А вы, Валиен, кажется, говорили, что не разбираетесь в оккультных знаках? Вы лгали Преподобному?

Лэрик вдохнул и хотел рявкнуть, но я чуть-чуть его толкнул и мотнул головой. Вот скандала совсем не надо — а ржать мои ребята, похоже, не могли. Не подготовились.

— Да, государыня, — сказал я. — Преподобному я врал. В глаза. Я умею защищать. И буду. И принцесс, и принца. И в поезде, и потом. И кровью рисовать, и как надо будет. Потому что я служу королю. И всё.

— Неслыханно! — ахнула Вирелла.

— Между прочим, кошмары мне больше не снились! — вдруг включилась Ильсора. — И вот что! Я ещё попрошу мессира Валиена опять нарисовать! И не запрещай!

— И для этого тебе понадобится раздеться⁈ — надавила королева, багровея.

Ильсора вспыхнула, Рошер — за ней. Глейза закатила глаза. Лэрик прыснул.

— Нет, — сказал я. — Чтобы ваше прекраснейшее величество не беспокоились, я могу у леди на запястье нарисовать. Это никого не оскорбит?

— На пятке у неё нарисуй, — Лэрик пришёл в себя.

— И у меня, — сказала Глейза.

Я выдохнул. Ребята вошли в колею.

— Сотрётся. Довожу до общего сведения, мессиры и леди: если я чую какую-то гадость — принимаю меры. Простите, прекраснейшая государыня, мне всё равно, прилично или нет. Если какая-то дрянь пугает принцессу Ильсору, то я эту дрянь прогоняю. И всё. А леди Ильсора вообще не виновата. Она не делала ничего такого… стыдного…

— Но ты врал Преподобному! — вспомнила Вирелла.

— А он почему-то мешал мне защищать принца, — сказал я. — Я не знаю, почему. Просто мессиру Лэрику ночью было плохо, я поставил щит, а утром этот Даурин устроил разнос. Ему что, нравится, когда принцу плохо?

Лэрик подошёл и обнял меня за плечо.

— Почему-то многим нравится, когда мне плохо, — сказал он. — А когда мне хорошо, они норовят нагадить.

— Лэрик! Какие слова!

— А какие дела, такие и слова!

— Мама, ты же знаешь, что заяц прав! — поддержала Глейза.

Всё, закрылись. Молодцы.

— Ну вот что, — сказала Вирелла. — Вы можете тут, в поезде, играть в любые глупые игры! Но я прошу не устраивать ничего такого на Золотом мысу. В нашем доме, в семье, где я росла, это не принято! Мой брат, его жена и сын просто не поймут всех этих кровавых знаков и… и… прочего!

— Конечно, государыня, — сказал я. — Если не принято, то мы, конечно же, не будем. Правда, мессиры и леди?

Они улыбались. Меня окончательно отпустило.

— Мы обедать-то будем сегодня? — спросил Лэрик.

И Глейза правильно хихикнула:

— Прожорливый заяц…

Надо было бы рассказать какую-нибудь глупость, чтобы немного развеселить королеву, но на меня нашёл неожиданный хулиганский стих. Наверное, потому, что хоть Лэрик и спросил про обед, есть ни он, ни Глейза как-то не торопились. И я тогда стал рассказывать своей команде, как в Приюте Благочестивой Молодёжи мы с одним парнем с южной окраины устроили испытание для всех желающих на крепость нервов.

— Пообещали, в общем, устроить экскурсию по пещере, где погребли Дарлонга-Кровопийцу, — сказал я. — И устроили.

— Для благочестивой молодёжи? — фыркнул Лэрик.

— Ну а что? Мы только сказали, что ужасающий труп Дарлонга никому видеть нельзя, поэтому всем желающим глаза завязывали шарфом. И провожали в мою келью, где всё это и было устроено.

— Что можно увидеть с закрытыми глазами? — хихикнула Ильсора.

— А мы и не обещали, что они увидят, — сказал я. — Только что они услышат и будут осязать. И для этого действа мы приготовили сапог конюха, ну немалых таких размеров сапог, старую кожаную перчатку, которая давным-давно завалилась за комод и там слежалась и сморщилась, а ещё развели в блюдце водой немного муки и погрели над спиртовкой, чтобы получилось вроде клейстера.

— Зачем? — удивилась Глейза.

— Ну, представьте: завязываем соискателю глаза — и мой напарник его проводит в келью, где мы ещё и ставень наполовину задвинули, чтобы свет через шарф не пробивался. А я беру его за руку и говорю: благородный мессир, вы находитесь в мрачной пещере, где погребён Дарлонг. Тут всюду тлен, по стенам паутина висит и стоит вековечный мрак. А вот и проклятый Небесами труп Дарлонга! И подсовываю ему под пальцы сапог: вот, это натруженная нога Дарлонга! А потом — перчатку: вот, это иссохшая рука Дарлонга! И когда уже вот прям пора — подсовываю блюдце с клейстером и окунаю туда его пальцы: а вот это гнилой глаз Дарлонга! О, заорали, мессир — ну, что поделаешь, нервишки шалят. Следующий!

Августейшие ржали до слёз — им просто очень надо было хоть немного сбросить напряжение. И что самое славное — вместе с ними хохотала и Ильсора, так, что даже выплеснула кавойе на скатерть. Королева хотела возмутиться, но у неё плохо вышло: по-моему, ей тоже было смешно и она старалась делать недовольный вид только из принципа.

— Фу, как можно говорить такие гадости за обедом? — проворчала королева, но это её ворчание произвело совершенно обратный эффект.

Потому что Лэрик немедленно выдал загробным голосом:

— А у меня в супе замшелые кости Дарлонга!

И Глейза тут же подхватила, откусив гренку:

— А это отвалившееся ухо Дарлонга!

Рошер, бедняга, уже просто под стол сполз и стонал, а Ильсора попискивала в салфетку.

— Вон отсюда! — рявкнула королева.

И мы выскочили в коридор, хохоча — я всем телом и Даром чувствовал звёздный туман благодати, совершенно чистой, к которому примешивалась чуть-чуть другая благодать Ильсоры, как золотистые солнечные лучи.

— С нами малютка, — сказал Рошер, когда мы чуть успокоились. — Хорошо.

— А это ты сочинил или правда? — спросила Ильсора, ещё улыбаясь.

— Почти правда, — сказал я. — Легче, ребята?

— Отлично, — сказал Лэрик. — Практически как неприличная песенка.

— Пойдёмте к нам в купе, — сказала Глейза. — Ты с нами, малютка?

Ильсора тряхнула головой и кивнула. Решительно.

— Плохо только, что они почти ничего не съели, — сказал Рошер по дороге.

— Ты ж видишь, — сказал я, — они не могут. Чуть попозже добудем им.

И он кивнул понимающе. А Ильсора вела себя непривычно тихо — и взгляд у неё был… скорее внутрь, чем вокруг.