* Бархат *

Утром, сразу после того, как обнаружили «побег» Джерома, во дворце воцарился предсказуемый переполох. Слуги сновали как муравьи, стражники хмуро докладывали об отсутствии следов, придворные шептались в углах, бросая на меня сочувствующие или злорадные взгляды. Идеально. Эйгар должен был видеть это смятение.

Я играл свою роль. Роль принца, которого предал собственный брат, которого унизили на чужой земле. Я изобразил холодную ярость, переходящую в ледяное, опасное спокойствие. Я потребовал аудиенции у короля, и, когда мы остались наедине, дал волю «гневу».

— Он посмел! — мои слова звенели в тишине кабинета, как удары меча о щит. — Он посмел напасть на мою женщину, а теперь бежит, как вор, плюя на мое имя и на ваше гостеприимство, Ваше Величество!

Эйгар сидел за своим массивным столом, его лицо было маской учтивого сочувствия, но в глазах я читал удовлетворение. Его план работал. Раздор между братьями углублялся.

— Успокойтесь, принц Каэл, — произнес он медоточивым тоном. — Такой позор нельзя оставлять безнаказанным. Мы поможем вам найти его и предать суду.

Я уже отдал приказ своим лучшим следопытам начать поиски.

Вот она, развязка. Предлагаемая «помощь» — ярмо, которое он хочет надеть на меня.

— Ваши следопыты не знают его повадок, — парировал я, делая вид, что с трудом сдерживаюсь. — Он хитер, как лис. Он знает все уловки наших дворян. Без человека, который знает его и обычаи Лоска, ваши люди будут гоняться за призраком.

Эйгар сделал вид, что задумался, постукивая пальцами по столу.

— И что вы предлагаете?

— Отправьте вашего лучшего наемника, — сказал я, как будто это была моя идея. — Но пусть с ним идет мой человек. Лука. Он слуга, но он видел Джерома, знает его нрав. Он станет вашим проводником в наших землях. И… гарантией, что ваш человек не «потеряет» след, если у него будут другие инструкции.

Взгляд Эйгара на мгновение стал острым, изучающим. Он проверял, не догадался ли я о его игре. Но увидел лишь ярость оскорбленного достоинства и глуповатую уверенность в своем плане. Он расслабился. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он думает, что я полный кретин, — пронеслось у меня в голове. Он верит, что я становлюсь его марионеткой, подсказывающей, как лучше затянуть петлю на моей же шее.

— Разумно, — кивнул он, и в его голосе зазвучала снисходительная похвала глупцу, который случайно сказал умную вещь. — Пусть будет так. Ваш Лука сопроводит моего человека. Они выступят до заката.

Это то, чего он добивался. Чтобы его шпион проник в Лоск под благовидным предлогом и под моей же «защитой». Прекрасно. Теперь он точно купится.

После аудиенции я нашел Луку в людской у конюшен. Мальчишка чистил сбрую, его лицо было озабоченным. Он сразу встал, вытянувшись по струнке, когда я вошел. Я жестом удалил других слуг.

— Лука, — начал я тихо, убедившись, что нас никто не слышит. — Тебе предстоит путешествие. Ты отправишься на поиски моего брата.

Он кивнул, глаза загорелись решимостью, смешанной со страхом. Хорошо. Страх сделает его осторожным.

— Но у тебя будет особое поручение, — продолжил я, выдерживая паузу. — Если справишься с ним, тебя ждет щедрое вознаграждение и хорошая, спокойная жизнь. Без опаски за завтрашний день. Для тебя и для твоей матери.

Он замер, в его глазах читалась буря: страх, надежда, готовность на все. Он был прост и прямолинеен, как удар меча. Идеальный инструмент для грязной работы.

— Ваша светлость, — прошептал он, глотая. — О чем вы хотите меня попросить?

Я выдержал еще одну паузу, давая ужасу созреть в его воображении.

— Ты должен убить наемника, с которым отправишься. Того, что даст тебе король. Справишься?

Он побледнел, но не отпрянул. Его челюсти сжались.

— Убить? Но… как? Он опытный воин…

— Достаточно одного пореза, — перебил я, доставая из-за складки плаща тонкий, темный клинок в простых ножнах. Лезвие было смазано липким, почти невидимым веществом. — Отравленным клинком. Ударь в любое место, когда он будет меньше всего этого ожидать. В суматохе погони, на привале. Затем возвращайся в Лоск. Твоя работа на этом будет закончена.

Он взял клинок дрожащей, но твердой рукой, спрятал его за пазуху. В его глазах была решимость человека, видящего единственный путь выжить и обеспечить будущее.

— Я понял, ваша светлость.

И тут он поднял на меня взгляд, и в его упрямом, юношеском лице я увидел нечто другое. Не страх за себя, а тревогу за другого.

— Но могу ли я попросить вас об услуге? — выпалил он, и голос его дрогнул. — Эллис… она моя подруга с детства. Я очень волнуюсь о ней. Я… хочу с ней увидеться. Прежде чем уйду. Прошу вас.

Наивность этого юноши вызвала у меня что-то вроде умиления. Жестокого, снисходительного. Как на щенка, который тявкает на волка, охраняя свою кость. Видно было, что он влюблен в нее. Глубоко, отчаянно, по-детски.

Но я уже знал, что Эллис влюблена в меня. Ее глаза, ее дрожь, ее глупые, прекрасные слова вчера вечером не оставляли сомнений. Она была моей. И это знание давало мне такую власть, такое спокойное превосходство, что я мог позволить себе эту маленькую уступку. Пусть попрощается. Пусть видит, к кому она теперь принадлежит.

— Да, — сказал я ровно. — Ты можешь поговорить с ней. Но в моем присутствии.

Его лицо исказилось от разочарования и муки.

— Ваша светлость, — он опустил глаза, сжимая кулаки. — Я бы хотел… наедине.

Честное слово, он меня забавлял. Эта смесь преданности, страха и юношеской наглости.

Я наклонился чуть ближе, и мой голос стал тише, но обрел стальную, не терпящую возражений твердость.

— И о чем же ты хочешь поговорить с МОЕЙ женщиной, Лука, что я не могу слышать?

Он вздрогнул, будто от удара. Слово «моя» явно его расстроило. Он поднял на меня глаза, и в них я увидел осознание. Осознание того, что он проиграл. Что битва, о которой он, возможно, даже не подозревал, что ведет, уже закончена. Его плечи обмякли.

— Я… я просто хотел убедиться, что с ней все хорошо, — пробормотал он, глядя в пол. — И пожелать ей удачи.

— Это можно сделать при мне, — заключил я, выпрямляясь. — Я пришлю за тобой. А сейчас готовься к дороге. И помни о задании. От него зависит не только твоя жизнь.

Я развернулся и ушел, оставив его стоять среди запаха конюшни и сена, с отравленным кинжалом за пазухой и с разбитым сердцем в груди. Жестоко? Возможно. Но в игре, которую вел Эйгар, такие вещи, как юношеская любовь, были лишь слабостью, за которую приходилось платить. А я был готов платить чужими монетами.

Моя же монета была в безопасности.