Утро началось с того, что он снова пытался встать.

Я узнала об этом еще до того, как дошла до палаты по голосу медсестры Оли, который

доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без

стука.

Тимофей стоял у кровати.

Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при

этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в

пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже

проступило свежее бордовое пятно крови.

— Вы с ума сошли? — вошла быстро, закрыла за собой дверь. — Ложитесь. Немедленно.

— Мне нужно в туалет, — сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

— Для этого существует судно и медперсонал.

— Я не буду ходить в туалет в судно, — произнес так же ровно и так же непреклонно, как,

наверное, отдавал приказы. — Я хожу сам.

— Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы

не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

— Все обсуждается.

— Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость,

напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать

четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

— Оля, — сказала, не поворачивая головы, — принесите свежий перевязочный материал. И

позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

— Шов не разошелся, — процедил Николаев.

— Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным,

острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда

можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я

заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей

прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный

жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это

между лопатками.

— Тридцать восемь и две, — сказала, опуская его руку. — Воспалительный процесс. Если вы не

будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы

хотите снова на стол?

— Нет.

— Тогда лежите.

Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому

горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта

беспомощности.

Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль.

Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.

— Почему вы вообще в армии? — спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.

— Это имеет отношение к вашему лечению? — я чуть приподняла бровь.

— Нет. Просто интересно.

— Военный госпиталь — это просто место работы, капитан.

— Не просто, — он повернул голову и посмотрел на меня. Прямо, без обиняков. — Сюда не идут

просто так. Здесь тяжело. Здесь каждый день — такие персонажи, как я.

Встретила его взгляд и не отвела.

— Именно поэтому и иду, — сказала ровно. — Потому что такие, как вы, умирают, если рядом

нет того, кто умеет работать.

Что-то в его взгляде изменилось. Как тень едва заметно скользнувшая по лицу. Он помолчал

секунду, потом снова уставился в потолок.

— Сколько вам лет? — спросил.

— Это точно не имеет отношения к лечению.

— Тридцать?

— Тридцать четыре.

— Молодо для заведующей.

— Я хорошо работаю.

Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.

Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку,

осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже

молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.

— Больно?

— Нет.

— Вы лжете.

Короткая пауза.

— Терпимо, — поправился.

— Лучше, — сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри.

Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его

запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.

Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо — совсем другим тоном, без привычной дерзости:

— Они выжили? Мои люди?

Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то

такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.

— Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.

Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке

и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не

враждебной.

— Вы будете лежать? — спросила.

— Буду, — сказал он. Без иронии.

Взяла карту, сделала отметку и направилась к двери.

— Маслова.

Остановилась, обернулась, мужчина смотрел на меня лежа, своим с тяжелым взглядом. В котором

что-то мелькнуло. Что-то, что он, кажется, и сам не слишком хотел показывать.

— Спасибо. За ночь.

Я поняла, что за операцию. За то, что вытащила.

— Это моя работа.

— Знаю. Все равно — спасибо.

В коридоре остановилась и прислонилась спиной к стене, к той же, что вчера. Закрыла глаза

на три секунды.

Вот этого я и боялась.

Не грубости. Не дерзости. Не взглядов, от которых горят щеки. Того, когда за броней вдруг

проглядывает что-то живое, что-то настоящее. Короткая, почти случайная фраза и ты вдруг

видишь не трудного пациента, а человека, который только что лежал в операционной и не знает,

живы ли его люди.

Этого я не умею не замечать. Никогда не умела.

Именно это когда-то и сломало меня в первый раз, я видела людей насквозь, чувствовала их

боль, как свою. Думала, что это сила. Оказалось — уязвимость.

Открыла глаза, отошла от стены. В конце коридора молодой лейтенант Вершинин, коллега из

соседнего отделения, розовощекий, смешливый шел мне навстречу и уже улыбался той улыбкой, с

которой он улыбался мне последние две недели.

— Марина Васильевна, доброе утро. Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слово, — очень

хорошо выглядите.

— Доброе, Вершинин, — сказала, не замедляясь. — У вас обход через десять минут.

— Я помню. Я просто хотел спросить, вы не против, если я загляну к вам на кофе после?

Я уже почти прошла мимо, когда краем глаза увидела: дверь третьей палаты приоткрыта. И в

этой щели был серый прищуренный взгляд.

Капитан смотрел на Вершинина.

Не на меня. На него. И в этом взгляде было что-то такое холодное, такое абсолютно

нехорошее, что лейтенант, почувствовав его каким-то шестым чувством, чуть запнулся на

полуслове и оглянулся.

— Это пациент из третьей, — сказала спокойно. — Ему нужен покой. И вам рекомендую не

задерживаться у его палаты.

Вершинин кивнул и поспешил дальше. Я подошла к двери и потянула ее — плотно закрыть.

— Вам нельзя напрягаться, — сказала я в щель. — Это включает зрительный контакт с

намерением убить.

За дверью — тишина. Потом:

— Он к тебе клеится.

— Это не ваше дело, капитан.

— Он тебе не подходит.

Закрыла дверь, постояла секунду. И почувствовала, как сердце снова делает то, чему я уже

несколько раз приказала прекратить — ускоряется. Без причины. Без разрешения.

Развернулась и пошла по коридору ровно, спокойно, профессионально. Внутри — пылало.

Это просто пациент, — сказала я себе в третий, в четвертый, в пятый

раз.