13. Речь наша, по долгу, теперь переходит к священнейшему сонму других учеников Григория, разумею Моисея, Лонгина, Корнилия, Исаию и Климента, которые, издавна проводя жизнь по Боге с весьма многими трудами и усилиями, со всею заботою и ревностью были преданы лучшему и, до самой кончины упражняясь и занимаясь разумным и спасительным деланием, приобрели в этом многих учеников и в мире окончили жизнь, предавши души свои Богу, в месте славы и чудесной обители. Неужели будет справедливо для нас, упомянувших об удивительном Клименте, не привести на память и некоторые из дарований, данных ему Богом, хотя мы и стремимся сократить свою речь, затянувшуюся в размере? — Итак, он вырос и был воспитан в добродетели, ведя цепь своего рода от так обычно называемых болгар, а был пастухом овец, так как, действительно, жил в бедности. Когда он среди ночи не спал, а бодрствовал ради охраны стада. то увидел какой — то сильно блиставший свет, разлитый над стадом и, очень обрадовавшись в душе, стал думать. Размышляя сам с собою и недоумевая, а когда он — чего никогда не было — немного задремал на своем посохе, внезапно засиял дневной, солнечный свет. В то время, как он опять стал сам с собою раздумывать об этом, он увидел, что свет этот тихо и мало — помалу уходит к небесам, при чем снова наступила ночь. Он, исполнившись вследствие этого, большой робости в сердце и оставив свое стадо, тотчас отправился на Святую Гору и, встретившись в ските именуемом Морфину, с одним монахом, неученым, но отличавшимся благочестием и добродетелью, с готовностью облекается в монашеские одежды, ничему иному не будучи им научен, как только молитве: "Господи, помилуй ". Спустя немного времени, снова тот свет, который, как сказано, воссиял над оградою стала, стал мало —помалу являться и сделал его душу исполненною благодати. А муж он (Климент) был простой и совершенно без рассуждения и любопытства уповал на одного только Бога, но одному хорошо был научен (руководителем — иноком), именно — открывать ему свои помыслы, поэтому и рассказал ему о том, что с ним случается. Монах же, услышав и будучи не в состоянии обсудить еговидения, взявши Климента, идет вместе с ним к святому отцу Григорию. Климент все открывает ему и, упав к его ногам, весьма усердно просил, чтобы и он был принят святым, был включен в его прекрасную дружину (синодию) и к ней сопричислен. Праведник, с удовольствием приняв его, радостно склонился и на просьбу: ведь он был истинный подражатель Христа, всех радостно допускал к себе и сильно стремился к спасению приходивших к нему.

Приняв Климента, Григорий стал в отдельности его учительски увещевать и говорил о заботах относительно спасения души, о воздержании идущих (ко спасению) тем или иным способом, о терпении и смирении и о том, что надежды всегда следует возлагать на Бога, от Которого людям бывает всякое исправление, что не должно пренебрегать правилом, но во всякое время иметь непрестанную заботу о смерти. И Климент, со многим смирением и удовольствием приняв эти полезныеи отеческие наставления, дал обещание тщательно все исполнять, И следует вообще сказать, — как камень, ударяемый о железо, тотчас производит скрывающийся внутри его огонь, который прикоснувшись к соответствующему веществу, может воспламенить его, или, чтобы лучше выразить, как искра, упавши в небольшой (горючий) материал, переходит в большой и сильный огонь, а после, наконец, разжигает весьма большое пламя; таким образом, если нужно сказать более соответственно, прекрасный во всем Климент тотчас, по пословице, оказался головнею для огня или огнем в терновнике, как говорит Писание (Исх. 22, 6), сделав свое сердце истинным вместилищем учения и весьма пригодным для совершенного его сохранения и соблюдения. Поэтому — зачем нужно подробно говорить о всем? — он в короткое время всех привел в изумление настойчивостью делания по Боге и ревности, так что не только достиг и проник в созерцание Сущего, просветил свой ум сиянием благодати, но и, по Давиду (Пс. 83, 6), восхождения в сердце положил и блистательно был воспринят действием Духа, ибо простая душа, искренно приблизившись к Богу Отцу, всецело возвысившись до Него, работая бесстрашно и вместе без всякого сомнения, становится боговидной и посему пребывает и охотно остается среди сверхчувственного. Господь же, свыше наблюдая сердца, не уничижит, согласно божественному Давиду (Пс. 50, 19), сердце сокрушенное и смиренное.

Климент, рассказывая, передавал и о том, что, неоднократно посылаемый божественнейшим и знаменитым отцом для служения, он являлся в честную и священную Лавру к подвизавшимся там монахам и слушал их в то время, как они с благочестием, страхом многим и благоговением прославляли и воспевали Честнейшую херувим, при чем замечал, что с неба спускалось какое-то блестящее облако, останавливалось над Лаврою, чудесно ее осеняло и блестяще переливалось, оставаясь до тех пор, как оканчивалось псалмопение в честь Честнейшей херувим; спустя немного он опять замечал, как это блестящее облако мало-помалу поднималось.

Равным образом и простец Иаков, спрошенный каким-то ученым (схоластиком), может быть, для искушения и испытания, в виду присущей ему простоты и неучености, — дар Духа который нисходитв нас свыше, существенно ли подается или нет, — так ответил: "никоим образом не подумай, возлюбленный, что природа человека может по существу воспринять благодать Духа, но только твердо знайи ясно верь, уразумевая истину, что в одну Пречистую Святую Деву и Богородицу Един от Троицы благоизволил (вселиться) при посредстве существенно воспринятия нашего смешения, для общего спасения всего человеческого рода и для воссоздания первой красоты".

Когда истина так ясно воссияла[14], все, повинуясь этому учению, как божественному голосу, в полном составе стали стекаться к святому Григорию, и почти весь сонм, собравшийся на святом месте Святой Горы, никоим образом не мог удержаться от того, чтобы всей мыслью и душой не согласился и не воспринял это богоугодноеи весьма полезное учение. Он, Григорий, почтенный во всех отношениях, был удостоен от Бога столь великой духовной мудрости и благодати, что всем приходящим давал участие в душевной пользе, как об этом можно слышать от весьма точно знающих и достоверно рассказывавших и мне часто и в различных отношениях. Ибо когда он, как истинно богоносный и боговдохновенный, беседовал с нами, в его речах проявлялась божественная благодать, ему присущая, которая и впоследствии обнаруживалась. Всякий раз как он беседовал об очищении души и о том, как по божественной благодати человек делается богоподобным, божественное стремление и какая то необыкновенная любовь, превосходящая человеческие условия, поселялись, по воле Божьей, в нашей душе, и как в доме Корнилия, когда учил великий апостол Петр, Дух Святый, сказано, нападе на них(Деян. 10, 44, 11, 15), так было и при нем, как впоследствии с величайшею достоверностью и духовною любовью рассказывали об этом те, кто прекрасно и богоугодно это испытали и перенесли, так что для людей, не знающих его многих в добродетелях совершенств, почти бесчисленных, а также и величия любви к Богу и уподобления, все это, вследствие необычайности, казалось невероятным. Но пусть падет зависть, да будет изгнана клевета, ибо Тот, Кто сказал: веруяй в Мя, яко рече Писание, реки от чрева его истекут воды живы (Ин. 7, 38), и гора сия, прейди отсюду тамо, и прейдет (Мф. 17, 20), а также: веруяй в Мя, дела, яже Аз творю, и той сотворит, и больша сих сотворит (Ин. 14, 12), — Сам Владыка и Господь всяческих, просвещающий всякого человека, грядущего в мiр (Ин. 1, 9) и ревностно исполняющего Его заповеди, просветил и его. Ибо, как во времена Христа Бога моего, так и во время его, Григория, действительно бывшего истинным учеником Христа, стекались (последователи) и при том он не ограничивал число учеников от двенадцати до семидесяти, разумеется, в то м месте, где имел священное жилище, но почти все множество монахов днем и ночью учил и просвещал, и посредством подлинного безмолвия и молитвы всех приходивших с ревностью приблизил к Богу. Сосредоточившись в себе самом и побудив всех хранить внутри себя, насколько возможно, всякий полезный помысл, от всей души возжелав и боголюбезно стремясь к сиянию и просвещению Всесвятого и Благого Духа, он, руководимый и укрепляемый происходящей отсюда силой, не оставил без внимания почтини одного места, не только, разумею, у ромеев (греков) и болгар, но и у самих сербов и далее, дабы через посредство своих учеников весьма заботливо совершить свое дело и обильно и с блестящим успехом и там распространить благо безмолвия.

14. В виду таких богоугодных дел, лукавому, конечно, нельзя было оставаться спокойным, но под влиянием зависти и злобы, коими он пал, он воздвигает и возбуждает против него, Григория, наиболее мудрых этой внешней суетной мудростью, которые также были подвержены человеческой страсти, происходящей из зависти, хотя еще недавно, как только он к ним явился, называли его учителем. Ведь зависть есть жало лукавого духа, отец клеветы и печаль по поводу чужих успехов и, по определению мудреца, никоим образом не умеет предпочитать своей пользы. И зачем нам много на этом останавливаться, обращаться к слепым, и в присутствии света намеренно уклоняющимся от разума, вследствие порочности и невежества? Наше слово, упомянув вкратце об этом, переходит к изображению вершины и главы его прекрасных дел.

Итак, знаменитый Григорий, боговидец, — вследствие того, что он имел дух правый и сердце самое чистое, — и истинно блаженный, ибо блажени, сказано, чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф. 5, 8), — взял на себя крест Христов и, изменившись во внутреннего человека, имел Христа обитающим в сердце. И долго было бы в малом слове перечислять в настоящее время его добродетели, ибо кто окажется в состоянии исчислить и измерить песок морской, капли дождя (Сир. 1, 2) и глубину морского дна? — Достигнув Афонской Горы и внимательно исследовав всех отцов, он нашел у них различные добродетели касательно делания, но безмолвия или хранения ума — нисколько, как об этом мы и выше сказали. Но этот человек Божий прекрасными советами и наставлениями всех возбудил к богоугоднейшей ревности и не только обитавшим в уединении и анахоретам, но и жившим в киновиях советовал обращать внимание и заботиться о трезвлении и безмолвии, согласно божественному его учению. Вследствие этого сеятель плевел — дьявол, создающий козни против добродетели и употребляющий для этого все средства, не мог перенести этого, но с изобретательностью подготовил, к сожалению, и прота, посредством тихо подкрадывающегося яда клеветы, подвергнуться той же страсти, какою (недуговали) отличавшиеся внешней мудростью, посему и остальные из иноков державшиеся по неведению его мнения, поставили целью изгнать его с горы и, присоединив к соперничеству надменность и самомнение, завистливо говорили ему: "не старайся учить нас пути, которого мы совсем не знали". Когда, таким образом, проявилась зависть, и зло достигло большого развития, он, Григорий, узнав об этом и всегда оценивая причины (событий), дал место этому злу, а сам взял одного из своих учеников и некоего по имени Исаию, который был из того же скита и первый построил себе там келию. Этот Исаия испытал много бедствий, борясь за благочестие, и был изгнан тогдашним владетелем царской власти, оным Палеологом латиномудрствовавшим, так как вследствие, увы, изменения православного учения и происшедшего отсюда в Церкви Божией смятения и бури, он, согласно с остальными противящимися этому, полагал, что должно пребывать в такое время вне общения с Церковью, находящеюся в таком положении. О душа, снедаемая ревностью по Боге, о любовь к Богу, так возбуждающая всех истинно ревнующих о Нем и ежедневно говорящих по этому поводу: ревнуя поревновах по Господе (3 Цар. 19, 10). Именно он, если нужно сказать безусловную правду, вследствие неутомимого учения о Христе и подобной же ревности, с быстротою крыльев всюду носившейся, особенно и преимущественно всех примирял с Церковью. Григорий, имея при себе этого ученика, отправляется в протат. Тогда прот, увидев их, любезно и с радостью встретил. Он начал как бы дружески и косвенно упрекать божественного Григория, не за то, что он мог идти против него и нападать на истину, коль скоро он, Григорий, действовал по вдохновению и ясно возвещал божественное учение для общей пользы? — но за то, что считал как кажется, что он, Григорий, учил против его воли. Однако, в точности узнав о необыкновенной добродетели мужа и о высоте его красноречия о Боге, прот оставил все и, тотчас примирившись, признал величайшею для себя выгодою служить святому. И речь не в состоянии даже и поверхностно изобразить, как с разнообразной попечительностью и вниманием он их дружески приветствовал и обходился. Он, лобызая их, говорил совершенную правду, что теперь он беседует с великими апостолами Петром и Павлом. Когда, таким образом, истина ясно заблистала, тогда все монашествующие на Святой Горе и (иноческие) общины с духовной радостью признали его общим учителем.

15. Так как для великого было неудобно безмолвствовать, вследствие многочисленности, как сказано, приходивших к нему ежедневно для (душевной) пользы, посему он, любя уединение, как никто другой, переходил с места на место, то пребывая в честном монастыре Святого Симона, т. е. в Симоно-Петре, вследствие того, что туда вела дорога скалистая, гористая и трудно проходимая, то близ местности, именуемой Хрентели, или же возле соседнего глубокого потока, по имени Ценгреса, а кроме того в этих и иных уединенныхместах, которые он переменял, он построил и келии, в которые постоянно и переселялся, вследствие прихода посетителей, как сказано, ценя анахоретство выше всего и сильно стремясь к нему, так как и на самое короткое время, бывшее в его распоряжении, он не желал отстать от созерцания.

Что же произошло после этого? — Внезапно безбожный и варварскийнарод агарян, восставши, сделал набег на Святую Гору и ограбил ее, схватил по неизреченным судьбам, и связал всех подвизавшихся там монахов и поработил, как бы из неожиданной засады[15]. Когда человек Божий увидел это, то в виду того, что весьма много испытал от этих варваров и что беспорядок и смятение развлекают его ум, нарушают покой и лишают обычной энергии и расположения, — обратился мыслью опять к честной и священной вершине Синайской горы. Итак, он достигает Фессалоники, имея с собою и упомянутых выше учеников и меня с ними. По истечении же затем двух месяцев, вследствие того, что не было подходящего для безмолвия пристанища, он, оставив всех, взял только меня одного с некоторым другим монахом. И вот, вошедши на судно и плывя попутным ветром, мы приплыли к острову Хиосу и, вступив на него, встретились с одним мужем — иноком, возвращающимся из Иерусалима; я и не помню, какое случилось у нас препятствие в пути, ведущем в этот город. И мы, отправившись с Хиоса, прибыли в Митилину и, проведши малое время на горе Ливане и оказавшись не в силах найти там убежище безмолвия, достигли этого богатого Константинополя. Но, не имея возможности выбыть отсюда вследствие наступившей суровой зимы, когда и постоянно текущие потоки вод остановились, скованные льдом, мы, вынужденные необходимостью, пристроились в одном уголке города, который обычно называется Аетос, где и оставались в течение шести месяцев. И мы пребывали скрытно, как странники и пришельцы, перенося бедствия и страдания, но Великий Промыслитель и Попечитель жизни всех чудесно питал нас, как некогда и Илью, взятого на небо на колеснице, питал хлебом через ворона, и Даниила пророка, заключенного во рве львином и запретившего скрежещущие их челюсти, как только ангел на далеком расстоянии предстал с пищею для него, а также и других, по великому неисследимому хотению Бога моего. Пища доставлялась по молитвам великого и удивительного мужа (Григория) на имя его, и ни он, и никто из нас, учеников, не старался об этом и вообще ничего об этом не знал. Однако о нас было сообщено знаменитому великому ревнителю и защитнику благочестия, царю кир Андронику Палеологу[16], со стороны родного племянника, честнейшего в монахах кир Афанасия Палеолога. Царь часто с большим благоволением приглашал к себе великого и, испытав все средства, желал с весьма сильным расположением увидеть его, добиваясь этого тем более, что был восхищен блестящею о нем молвой, которая, особенно в делах добродетели, умеет пользоваться самым быстрым полетом и распространяется от одного края до всех пределов. Царь даже обещал даровать ему и нечто великое, но он, все это и великое считая за ничто, никоим образом не пожелал согласиться, уклоняясь от славы человеческой и стремясь угодить Богу всем своим желанием.