Наконец палящее изуверское солнце исчезло с небосвода и уступило своё место спиралям туманностей, которые тянулись через всё небо молочными, переливающимися реками из газа и пыли, где рождались новые светила. Вокруг этих причудливых образований рассыпались множества мерцающих и разноцветных звёзд, среди которых можно было разглядеть голубоватых гигантов, красных карликов, жёлтые мерцания, похожие на наше солнце, а также белые звёзды, пульсирующие холодным, далёким светом, словно маяки на краю бескрайнего космического океана. Где-то в глубине этой завораживающей картины угадывались тёмные силуэты пылевых облаков, которые висели между небесными объектами разорванными занавесками, а кое-где проступали едва заметные кольца. Возможно, это были очертания далёких планет или их мёртвых, давно остывших спутников. Да уж, здешнее небо оказалось невероятным и одновременно с этим жутким. Куда же заносило всех несчастных, попавших в Стикс? В какой галактике, в каком квадрате бескрайнего космоса они теперь обретались? Пожалуй, никто, кроме создателя этой вселенной, не смог бы ответить на этот вопрос, да и тот безмолвствовал и не торопился рассказывать, как, для чего и почему был создан столь жестокий и одновременно удивительный мир, в котором каждый день приходится бороться за жизнь.

— Давай сделаем привал, но ненадолго, — сказал Светозар, опускаясь на корточки и вытягивая из рюкзака пробковую флягу, которую использовал только для хранения воды. Он плеснул себе на руки, тщательно умыл лицо и шею от солёного пота и песчаной пыли, а затем с наслаждением отпил несколько глотков, чувствуя, как живительная влага разливается по пересохшему горлу.

Веда уселась на высохшую корягу и повторила его действия, после чего достала из кармана растаявший гематоген и принялась сокрушаться по этому поводу. Мало того, что он был невкусным, так ещё и превратился в бесформенную и совершенно не аппетитную какашку, которую даже в рот противно было брать. Затем она схряцала горсть орешков, и чувство голода постепенно отступило, уступив место давящей усталости, которая начала наседать на веки и плечи с каждой минутой всё сильнее. Если бы здесь была подушка с кроватью, то Морфей быстро бы огрел Веду по башке, и та бы вырубилась непробудным сном. Но Светозар не давал девушке никаких шансов.

— Как самочувствие? Как твои раны? — спросил он, стоя на месте и медленно оглядывая округу настороженным, цепким взглядом.

— Терпимо… Ноги больше болят, чем они… — вяло ответила та, потирая икры.

— Ну и славно! Пошли!

— Ты чо, дед? — знахарка выпучила глаза от удивления, не веря своим ушам. — Мы даже минуту не просидели!

— А ты думаешь, в землях, где живут скребберы и иные опасные твари, можно сидеть дольше?

— Но мы же уже далеко от них ушли! — возразила она, чувствуя, как внутри закипает праведное возмущение.

— От них — да… — загадочно проговорил старик, продолжая что-то высматривать в темноте, которая сгущалась вокруг них, словно живая, дышащая субстанция.

— Так… Что опять? — насторожилась девушка. Она попыталась встать, но ноги, налитые свинцовой тяжестью, отказались слушаться и лишь противно заныли в коленях.

— Ты права… Мы ушли довольно далеко от скребберов, и я надеялся, что сфера их влияния будет немного побольше, но, как оказалось, ошибся. Тебе надо знать: если на земле живёт сильная тварь, то мелкая тварь к ней не сунется и в охотничьи угодья не полезет, потому как инстинкт самосохранения никто не отменял. Но как только это самое угодье закончится, повылезает всякая шушера, которая только и ждала своего часа. Поэтому хватит ныть и раскисать, а ну-ка пошли давай, живо!

— Вот почему ты никогда не говоришь прямо? — возмутилась Веда, с большим нежеланием отрываясь от коряги и чувствуя, как каждая мышца протестует против продолжения пути.

— О чём это ты? Вроде сказано всё более чем понятно, безо всяких там недомолвок, — дед на мгновение замялся, подбирая слова. — И потом, ты сама знахарь и должна уже хоть что-то чувствовать, а не полагаться только на мою интуицию. Ты слишком сильно как это… слово такое мудрёное… — Светозар стянул майку с головы, потому что солнце больше не пекло, и надо было остудить голову более приятным по температуре воздухом, который стал заметно прохладнее. — Короче говоря, ты дальше своего носа не видишь, и это мы ещё исправим со временем, а сейчас давай пошевеливайся, кубышка, пока нас не съели!

— Звездец просто. Одни оскорбления целый день, хоть бы слово доброе сказал! — проворчала она, переставляя ноги.

— Не трынди, чувиха, — отрезал старик, и в его голосе послышалась улыбка.

— Только не это… — заныла Веда, закатывая глаза к небу, усыпанному звёздами. — Дед, молю, не издевайся, у меня и так нервов не осталось, ещё твой скуфий слэнг терпеть…

— Чуво терпеть?!

Когда местность, отдалённо напоминающая саванну, плавно состыковалась с полноценной пустыней, Веда поняла, что дальнейшее приключение будет не из лёгких хотя бы за счёт перепадов температуры. Даже в Улье это правило оставалось нерушимым: в пустыне почти нет облаков и очень низкая влажность, поэтому днём песок и камни легко пропускают солнечные лучи и быстро раскаляются до невыносимого жара, а ночью накопленное тепло мгновенно уходит в открытый космос, из-за чего поверхность остывает так же стремительно, как и нагревалась. Именно поэтому перепад температур здесь ощущается особенно остро и может стать настоящим испытанием для неподготовленного путника. Так что изнывающая от жары всего пару часов назад знахарка теперь тряслась от озноба и холода, чувствуя, как мелкая дрожь пробирает до самых костей, выстужая их изнутри. Ей пришлось натянуть на себя практически весь свой скромный гардероб, лишь бы не окоченеть окончательно, но даже это едва ли помогало, потому что холод просачивался сквозь ткань, словно её вовсе не существовало.

А спустя какое-то время пути она начала ощущать, что они с дедом снова не одни. Вот ровно такое же навязчивое ощущение опасности или чужого присутствия, которое настигло её в Чёрных Землях, снова вползло под кожу посреди безжизненной пустыни, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Дед… Мне кажется, за нами кто-то следит… — заговорщицки прошептала она, озираясь по сторонам и стараясь не поворачивать голову слишком резко, чтобы не спугнуть невидимого преследователя. Но ничего не замечала, кроме бесконечной пустоты и песка, который тянулся до самого горизонта, сливаясь с тёмным небом.

— Не кажется. Тут обитают зыбуны, и по крайней мере года два назад я видел пяток таких тварей на этих землях.

— Зыбуны? — переспросила Веда, и в её голосе послышалось искреннее недоумение. Она сейчас подумала о маленьких пустынных ящерках или безобидных зверьках, которые шустро перебегают песочек и прячутся в норки, но дед, как всегда, поспешил её обрадовать.

— Зыбуны, скопусы, эремориты, песочники — это всё их названия, и это редкие, очень редкие заражённые, которые обитают исключительно в пустынях и больше нигде в Улье не встречаются.

— А ты раньше не мог мне рассказать об этом? — возмутилась она, чувствуя, как к горлу подступает паника.

— Вед, а что бы изменилось? Ну вот узнала бы ты ещё в стабе, и что? — спокойно парировал он, даже не обернувшись.

— Ну… не пошла бы сюда… — призналась она, понимая, как глупо это звучит.

— В том-то и дело, что тебе и мне нужно пройти именно этой дорогой. Ты должна быть смелой и эрудированной, а не прятаться по углам при первых признаках опасности. Тебе надо многое повидать и многому научиться, а коли будешь себя жалеть да нюни пускать, много ли ты узнаешь? Чего тогда ты вообще будешь стоить?

— Неважно, сколько или чего я буду стоить, дед, — Веда не переставала удивляться его суровым взглядам на жизнь, и она уже сотый раз за сегодня пожалела, что вообще с ним связалась. — Главное, что я буду жива!

— Дальше иди и не гунди, — отрезал он, не желая больше терпеть возражений, и его голос не предполагал дальнейших споров.

С каждым пройденным метром Веда всё больше замечала странности, которые раньше ускользали от её внимания. Что-то настойчиво шуршало, и шуршало довольно близко, как будто кто-то огромный возился в гигантском кошачьем лотке, перебирая песок своими когтистыми лапами. А ещё ей начинало казаться, будто песчаные кучки время от времени двигались, смещались и перетекали с места на место, словно под ними кто-то копошился, меняя рельеф пустыни прямо на глазах. Конечно, это можно было списать на стресс и общую утомляемость за такой тяжёлый день, но разве в Улье можно вот так легко отделаться от опасности, просто списав её на усталость?

— Дееед? — проблеяла знахарка, чувствуя, как голос срывается на испуганный писк.

— Да. Это они. Не разговариваем, пока не дойдём до зелёнки, — едва слышно произнёс старик, и его губы при этом почти не двигались, он боялся, что звук привлечёт внимание тварей. Под зелёнкой он понимал любую растительность, которая означала смену грунта и, соответственно, относительную безопасность.

С каждой минутой девушке становилось всё страшнее, и этот страх разрастался внутри, как снежный ком, захватывая всё новые и новые участки сознания. Шуршание то приближалось почти вплотную, то удалялось на безопасное расстояние, и каждый раз, когда звук затихал, она понимала, что это вовсе не значит, что опасность миновала, а означает лишь то, что тварь терпеливо выбирала наиболее удобный момент для нападения. А потом она увидела совсем рядом с собой, как из песка медленно поднимается тонкий туповатый гребешок, похожий на спинной плавник акулы, рассекающей песочную гладь. Этот жуткий плавник описал широкую дугу, прочертив на поверхности пустыни едва заметную линию, словно размечая территорию и показывая, где именно заканчивается их безопасное пространство и начинается зона, где она может стать добычей.

У Веды тут же пересохло в горле, язык противно прилип к нёбу, а поджилки затряслись так сильно, что колени начали подгибаться сами собой, норовя опустить её на песок. Она ещё толком не отошла от того мелкого недопаука-недочеловека, который вгрызался ей в руку, как вдруг какая-то песчаная акула нарисовалась из ниоткуда, и эта акула явно не собиралась отступать, следуя за ними по пятам. Дед шёл вперёд ровным, размеренным шагом, не ускоряясь и не замедляясь ни на секунду, ибо он-то знал: как только ландшафт сменится, как сыпучая земля уступит место более стабильному грунту, тварь не сможет их преследовать и отстанет. Сейчас самое главное — это не провоцировать её, не бежать, не говорить громко и, главное, не показывать свой страх, который эти создания, похоже, чувствовали за версту.

Девушка заставила себя дышать ровно и глубоко, хотя каждый вдох давался с трудом, словно в лёгкие вместо воздуха попадал песок, и мысленно молилась всем богам, которых знала, чтобы спасительная зелёнка показалась на горизонте как можно скорее.

Иногда акула подходила слишком близко, и Веда даже успевала разглядеть часть её спины или головы, но разобрать, что именно за часть тела выныривает из песка, было совершенно невозможно, потому что всё существо было покрыто плотными ребристыми пластинами, напоминающими панцирь древнего ящера. Но пока тварь не причиняла вреда, а просто курсировала по широкой дуге, мирно сопровождая путников, словно почётный эскорт, и лишь выжидала или присматривалась к незнакомцам, оценивая, насколько они опасны и стоит ли с ними связываться.

С невероятным облегчением девушка заприметила в трёхстах метрах поле! Настоящее поле с травой! С настоящей, зелёной, густой травой, которая росла сплошным мягким ковром, а это значило, что зубастая тварь скоро отстанет и можно будет выдохнуть. Чем ближе они подходили к спасительной растительности, тем реже становились появления молчаливого сопровождающего, и Веда уже начала понемногу верить, что опасность миновала и можно расслабиться. Она облегчённо выдохнула и на мгновение обернулась, но лучше бы она этого не делала, так как увиденное заставило её сердце пропустить удар.

Из песка позади них вынырнуло существо с песчано-серой, сухой и жёсткой кожей, покрытой на спине ребристыми пластинами, похожими на панцирь. У него были огромные, похожие на локаторы уши, способные, наверное, улавливать малейший шорох на многие метры вокруг, и неестественно выпуклые глаза. Ноздри превратились в узкие, едва заметные щели, губы отсутствовали напрочь, обнажая ряд мелких, но острых как иглы зубов, а само тело, сухое и жилистое, держалось на длинных руках и ногах, заканчивающихся широкими мозолистыми ступнями-ластами, явно приспособленными для быстрого передвижения в сыпучей среде.

Тварь, к огромному удивлению Веды, просто сидела на месте и даже, казалось, с грустью провожала своих гостей, которые уходили всё дальше и дальше. Одна. Всего лишь одна. Веде вдруг стало жаль это странное, жалкое и одновременно смертельно опасное создание, и она так засмотрелась на него, что не заметила торчащий из земли столб и влетела в него лбом на полном ходу.

— Ой! — воскликнула она, когда искры посыпались из левого глаза, и принялась потирать ушибленное место, чувствуя, как под пальцами стремительно набухает шишка, пульсирующая острой болью.

А тварь, которая секунду назад сидела с унынием провожая путников, вдруг встрепенулась, издала гортанный, вибрирующий звук, похожий на раскатистое урчание, и стремительно нырнула обратно в песок. Грозный плавник снова показался над песчаным ковром и на этот раз устремился к потерявшей бдительность блондинке с явным намерением атаковать. Светозар, не теряя ни секунды и не раздумывая, отвесил своей подопечной такого мощного пенделя, что она улетела в траву с громкими матерными воплями, кувыркаясь и поднимая облако пыли, а сам ловко перемахнул границу следом за ней.

— Ты что, совсем озверел? — Веда пыталась отдышаться, сидя на земле и растирая ушибленный бок, потому что его пинок нещадно её напугал. Она уже подумала, что это тварь на неё напала и сейчас начнёт рвать на части.

Дед не ответил. Он развернулся к монстру, который вырос прямо из песка у него за спиной, и просто посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Монстр же жадно впился взглядом в открытую шею молодой знахарки и, казалось, готов был сделать шаг в чужеродную для него среду, чтобы добраться до желанной добычи, но Светозар перетянул его внимание на себя, и голодные глаза твари вдруг изменили выражение на равнодушное, будто перед ней больше не лежала сочная индюшка, а стояла пустая, давно вылизанная тарелка. Нехотя развернувшись, существо нырнуло в песок, словно заправский пловец, уходящий под воду с головой, и вскоре исчезло из виду, оставив после себя лишь едва заметную рябь на поверхности.

— Твой язык тебя до добра не доведёт, попомни мои слова, — сурово пригрозил он девушке пальцем. — И смотри, в лепёху не вляпайся.

— Фууу! — Веда скривилась и подскочила с травы, обнаружив буквально в полуметре от себя засохшую коровью лепёшку.

В любом случае, девушка искренне обрадовалась, что песчаная акула осталась в своём песчаном море, и теперь можно было немного расслабиться на знакомых глазу землях, где нет необходимости каждую секунду ожидать нападения из-под ног. Правда, радость от перемены пейзажа быстро сменилась гнетущим, давящим чувством, когда она осмотрелась вокруг повнимательнее: всё обширное поле было усыпано костями крупного рогатого скота.

— Ох, бедные коровки… бычки… бедные зверушки… Как же так… За что им… — пробормотала она, чувствуя, как глаза начинают щипать непрошенные слёзы. — Знаешь, что самое паскудное в фильмах про зомби? — вдруг прищурилась она, смерив деда изучающим взглядом.

— Про чего? — дед слегка удивился такому повороту и почесал затылок, не понимая, к чему она клонит.

— Ну зомби! Зомбииии! Ходячие мертвецы! Киношные, короче, фильмы про всяких этих плотоядных уродов, которые только и знают, что жрать людей.

— Ну-ну, выкладывай.

— Меня больше всего бесит, когда в таких фильмах убивают животных. Ну зачем? Ну что вам сделали кошки и собаки, коровы и курочки? Это же настоящий ужас, просто ужас, который нельзя показывать. Даже думать об этом нельзя! — голос Веды выдавал искреннее, детское возмущение, смешанное с горечью. — Вот если бы я снимала фильм или, допустим, писала книгу, я бы ни за что не стала описывать жестокую смерть животного. Всё, точка, даже не обсуждается. Осуждаю! Не одобряю!

Светозар только пожал плечами в ответ, потому что он пережил голодомор и революцию, да и массу всяких злоключений в Улье, так что видел страдания и посерьёзнее коровьих трупов, и его уже сложно было чем-то удивить или растрогать.

Прошло минут пятнадцать, и путники наконец-то вышли к асфальтовой дороге с ровной разметкой на две полосы, которая тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз. Ура, цивилизация! Но радость, как и в прошлый раз, длилась недолго, потому что вместо того чтобы пойти по гладкому, удобному покрытию, они свернули с него и зашагали по чипыжам и колдобинам, то и дело спотыкаясь о кочки. Светозар уверенно выбирал направление, и казалось, что это не он ориентируется по местности, а сама земля ходит под ним, подстраиваясь под его шаги и показывая верный путь.

— Через километров пять будет стаб, там и остановимся, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Надо бы дух перевести, баньку бы истопить да на боковую завалиться…

— Слава тебе, Господиии Иисусе! — с искренним воодушевлением вскинула руки к небу Веда, чувствуя, как с души сваливается огромный камень. Маячащий отдых впереди дал ей немного сил и бодрости духа.

— Не богохульствуй, болтушка! — ворчливо буркнул дед и легонько ткнул её в бок.