Бога дыханье душа, и все-таки

терпит смешение,

Неборожденная, с перстью;

светильник, сокрытый в пещере, —

Все же нетленна она и божественна,

ибо не может

Образ Великого Бога бесследно

навек раствориться,

Словно она ползучая тварь

иль скот неразумный,

Хоть и пытается грех бессмертную

смертной соделать.

Также палящий огонь —

не ее естество (ведь не может

Быть истязатель для жертвы

своей источником жизни),

И не изменчивый воздух, что

вдохом и выдохом движим;

Также она не крови поток,

пробегающий плотью;

И не гармония членов телесных,

в единство сведенных,

Ибо различной природы

бессмертная форма и тело.

Чем же тогда превзойдут

добродетельные наихудших,

Если они от смешенья стихий

прекрасны иль плохи?

И почему лишены бессловесные

умной природы,

Если их смертная плоть пребывает

в гармонии с формой,

А гармоничное все быть лучшим

должно, коль им верить?

Так рассуждают, считая лишь

то основанием жизни,

При удаленье чего и ду́ши

тела́ оставляют.

Не назовешь же ты пищу причиною

жизни, а смертный

Жить без нее не способен, поскольку

в ней крепость и сила.

Я и другое учение знаю,

хотя не приемлю;

Ибо душа, пребывая на всех

разделенной и общей,

В воздухе вряд ли блуждает.

Ведь если б так было, то душу

Все б выдыхали одну и вдыхали,

и каждый, кто дышит,

Находился б в других, согласуясь

с природой воздушной,

Что разлита то в одном, то другом.

Ну, а если блуждает, —

Что от нее, а что от утробы

для жизни я принял,

Если я был к бытию извне

привлечен породившей?

Если же ты полагаешь,

что многих она породила,

Душ поглощенных лишь большим

числом ты ее награждаешь.

И не ученье разумных,

а книжная шалость пустая,

Будто душе суждено менять

тела постоянно

Жизням согласно своим предыдущим —

плохим иль хорошим:

Иль в наказанье за грех, иль

в некую честь по заслугам.

Душу в одежды они то оденут,

как некого мужа,

То непристойно разденут.

С великим усильем вращают

Тщетно они колесо Иксионово[101],

делая душу

Зверем, растением, смертным,

псом, рыбою, птицей, змеею.

Часто и дважды одним, коль

будет вращенью угодно.

Где же конец? Никогда не видал

я разумного зверя,

Иль говорящего терна.

Ворона ведь каркает вечно,

А по соленому морю плывет

бессловесная рыба.

Если же скажут, что, мол, душа

в заключенье претерпит

Кару, то с ними не стоит и спорить.

Ведь если без плоти, —

Странно. А с плотью — кого огню

предадите из многих?

Но непонятней другое:

ведь если с иными телами

Соединил ты меня и сведущим

сделал во многом,

Как от ума моего ускользает

одно лишь: кто прежде

Кожей мне был, кто потом,

и в скольких я умер? Но ясно,

Уз налагатель не душами

вовсе богат, а мешками.

Или от долгих скитаний мной

прежние жизни забыты?

Выслушай наше теперь о душе

совершенное слово.

Здесь уже песню мою постараюсь

немного украсить.

Было так: высочайшее

Слово ума утвердило

Мир, дотоле не сущий,

умом Отца вдохновляясь.

Молвило, и совершилось по

воле Его. И как только

Мир упорядочен был, став сушей,

небом и морем,

Нужен стал созерцатель

Премудрости — матери сущих,

Богобоязненный царь творенья;

тут молвило Слово:

«Небо пространное полно служителей

чистых, бессмертных,

Неповрежденных умов,

добродетельных Ангелов верных,

Гимны приснопоющих Моей

нескончаемой славе;

Землю же лишь неразумные

твари собой украшают.

Род, в ком и то и другое теперь

сотворить Мне угодно,

Мудрого мужа, стоящего между

бессмертных и смертных,

Да насладится делами Моими.

Да будет он Неба

Мудрый таинник, великий земли

повелитель и новый

Ангел из персти,

свидетель ума Моего и величья!».

Так изрекает и, взяв новосозданной

толику персти

Вечноживыми руками,

творит человеческий образ.

И уделяя от жизни Своей,

в него посылает

Духа, что есть Божества

невидимого ответвленье.

Так из персти земной и дыханья

был создан я, смертный —

Образ Бессмертного;

ибо царит над обоими разум.

Вот почему, как земля, я связан

со здешнею жизнью,

К тамошней сердцем влекусь как

причастник Божественной доли.

Первородный так был сопряжен

человек, а позднее

Тело от плотей рождалось, душа

же путем неисследным

В перстный состав проникала, как —

знает один лишь Создатель,

Душу вдохнувший вначале, с землей

обручивший Свой образ.

Разве что кто-нибудь смело

(но, впрочем, следуя многим)

В помощь моим речам, объясненье

предложит такое:

Так же, как тело, что слеплено

было вначале из персти,

После же стало потоком людским,

бесконечным ветвленьем

Тварного корня, всех нас

заключившим поочередно,

Так вдохновенная Богом душа

с той поры и поныне,

Вновь зарождаясь из первоначального

семени, входит

В каждый состав человека,

но, распределяясь меж многих,

В смертных телах сохраняет всегда

неизменным свой образ.

С ним получает в удел и господство ума.

Но — как в малых

Сильное флейтах дыханье звучит

некрасиво и слабо,

Хоть и искусен флейтист,

когда же он в руки получит

Флейты большие, они изливают

прекрасные звуки —

Так и душа, в немощных немощная

составах, а в крепких

Светится ярко и силу ума

в полноте раскрывает.

Сын же бессмертный,

когда сотворил Своего человека,

Чтобы он новую славу обрел

и, землю оставив,

К Богу как бог в последние дни

совершил восхожденье,

То ни свободным всецело,

ни полностью связанным создал;

Дав природе его закон,

начертав добродетель

В сердце, его поселил в цветущем

урочище райском,

Равнопреклонным создав,

что выберет он ожидая;

Тот был наг и не ведал еще

ни греха, ни коварства.

Рай же — небесная жизнь,

как мне представляется. В нем-то

И поселяется он,

исполнитель Божьих заветов.

Лишь от единого древа, что было

других совершенней

И содержало в себе добра

и зла различенье

Полное, Бог удержал человека.

Но полное знанье —

Лишь преуспевшим во благо,

тогда как неопытным вредно,

Так и взрослая пища всегда

тяжела для младенцев.

Тот же, мужеубийцы

завистливого ухищреньям

И уговорам женой изреченного

слова поддавшись,

Сладостного плода до срока

вкусил безрассудно

И облачился в дебелую плоть,

в одежды из кожи,

Тленью подпав (поскольку Христос

грех смертью умерил).

Так человек возвратился

на землю, откуда был родом,

Долю жизни претрудной приняв.

А священное древо

Ревностью огненной Бог охраняет

с тех пор непрестанно;

Чтобы какой-нибудь новый Адам,

как и прежний, до срока

Внутрь не вошел, и плода

пожирающей сласти не минув,

Будучи злым, не вкусил бы от

дерева жизни. И так же,

Как мореход, увлеченный

ненастьем, уходит от цели,

После же, иль дуновению

легкому парус доверив,

Или на веслах с трудом на путь

возвращается прежний,

Мы, в бесконечную даль

отойдя от Великого Бога,

Вновь не без многих трудов

вожделенный поход совершаем.

Вот какая пришла,

посеяна перворожденным,

К людям беда, и на ней возрос

погибельный колос.