Официальное признание из Берлина пришло через полторы недели после подписания договора, и привёз его всё тот же граф фон Ведерн, но уже не под покровом ночи, в трюме рыбацкого баркаса, а официально, с помпой, при полном параде, в автомобиле под имперским штандартом. Независимая Ирландия была теперь признанным государством, а не кучкой бунтовщиков, так что можно было заходить через парадный вход. Вслед за ним признание республики прислали Вена и София, чуть позже — Стамбул, а за ними потянулись нейтральные государства вроде Швеции и Швейцарии.

Церемонию встречи устроили в том же Круглом зале Мэншн-хауса. Патрик Пирс, всё ещё с рукой на перевязи, принимал послов так, словно всю жизнь только этим и занимался, и только я, стоя в задних рядах, видел, как у него дрожат пальцы здоровой руки. Рядом с ним маячил Роджер Кейсмент, наш новый министр иностранных дел, и лучшей кандидатуры на эту роль трудно было сыскать. Бывший британский консул, рыцарь, насмотревшийся на зверства метрополии в Африке, говорил с послами на их языке, как равный с равными.

Я смотрел на флаги, на вспышки фотокамер, на дипломатов во фраках. И думал, что мы только что вписали Ирландию в новый мир, тот, которого в моих учебниках не было. Мир, в котором побеждает кайзер, где Антанта разваливается под ударами германской военной машины, где Америка осталась нейтральной, а вместо Лиги Наций, скорее всего, родится германская Миттельевропа. Я приложил к этому свою руку, нить прежней истории оборвалась, и мне теперь предстояло жить дальше в мире, который я сам и создал. Может, он будет лучше прежнего, может, нет. Можно было только гадать.

Жить, не зная, что будет дальше, было странным образом одновременно и легко, и сложно.

Англичане потихоньку грузились на корабли в Дун-Лэаре, который уже переименовали из Кингстауна, вернув ему древнее ирландское название. Хотя многие вывески и указатели ещё не поменяли.

Я приехал на это посмотреть, не из злорадства, а потому что хотел своими глазами убедиться, что это взаправду.

Уходили они красиво, этого не отнять. По-военному, стройными колоннами, под оркестр, наигрывающий что-то бравурное и бодрое, вопреки общему настроению. Большая часть этих солдат отправится затыкать дыры на падающем Западном фронте, и перспектива сражаться против германских цеппелинов и крупнокалиберной артиллерии пугала даже тех, кто выжил в боях за Дублин.

Скрипели лебёдки, ржали упрямые лошади, не желающие подниматься по сходням. Грузовики с военным имуществом тарахтели моторами в длинной очереди, пока на корабли грузили пушки, те самые, что обстреливали город. На рейде так и маячил крейсер, готовясь охранять транспорты и доказывая, что сам по себе флот ничего не может сделать, а царицей полей всё ещё остаётся пехота.

У одного из трапов я заметил немолодого офицера, тоскливо смотрящего на зелёные холмы на горизонте, и я узнал в нём майора Мёрфи, того самого парламентёра, что приходил к нам в один из первых дней войны. Ирландец на британской службе, честный вояка в армии чужой страны. Теперь чужой. Он постоял, снял фуражку, провёл рукой по волосам, распрямился, и поднялся на борт корабля, не оборачиваясь. Даже интересно, вернётся ли. Таких, как он, по всей империи разбросаны десятки тысяч, и впервые за много лет у всех них появилась родина, куда можно вернуться. Собственная страна.

Последний транспорт отчалил в пять часов вечера, на флагштоке порта пополз вниз «Юнион-Джек», резво и торопливо, как сдёргивают половую тряпку, а на его место медленно и торжественно пополз ирландский триколор, и когда морской бриз развернул зелёно-оранжево-белое полотнище, над портом Дун-Лэари грянуло такое «ура», какого не слыхивали здесь со времён легендарных героев. Люди обнимались, плакали, бросали в воздух кепки. Шеймус, никого уже не стесняясь, ревел в голос, и я отвернулся, чувствуя, что и на меня накатывает эта волна.

В толпе я приметил несколько знакомых лиц, например, сына фермера Армстронга, приютившего нас в своё время и вышедшего с одной двустволкой против роты британцев, видел ветеранов-фениев, добровольцев, молодых и старых, работяг и белых воротничков. Нация сплотилась, чтобы прогнать захватчиков, и этот день станет всеобщим праздником на долгие годы вперёд.

Вот так, семь сотен лет оккупации. И шагом марш на пароходы под звук оркестра.

Потом началась работа, рутинная, бесконечная и скучная. Та, о которой в книжках не пишут и революционные песни о которой не складывают.

Мы провели обещанные выборы, всеобщие, без имущественного или другого ценза, голосовали все жители острова старше шестнадцати лет. Фермеры, докеры, батраки, лавочники, протестанты, католики, коммунисты, анархисты, мужчины и женщины, старики и сопливые подростки. Каждый голос записывался и подсчитывался.

Кое-где на севере было неспокойно, местами юнионисты бойкотировали выборы, местами поначалу даже громили избирательные участки, но на охрану вышли добровольные народные дружины из числа ветеранов ИРА, и дело пошло на лад. Удалось донести до каждого, что время оружия кончилось, теперь настало время решать всё более цивилизованными способами.

Я мотался по всей стране, не для того, чтобы агитировать за какую-либо партию, а для того, чтобы контролировать работу участков и комиссий. Чтобы подсчёт был честным и прозрачным, чтобы никто не подсунул лишнюю пачку бюллетеней и не поджёг случайно ящик с уже посчитанными голосами. Нужно было с самого начала организовать всё правильно, чтобы все будущие голосования проходили по этому образцу. Заложить для молодой Республики прочный фундамент.

Победил Пирс. Вполне ожидаемо, его популярность в народе после победы и ещё больше — после неудачного покушения превосходила всех остальных на порядок. Его партия, умеренные националисты, большей частью перешедшие из «Шинн Фейн», набрали больше половины всех голосов, и он остался президентом Республики, теперь законно избранным, а не самопровозглашённым. Народ сделал свой выбор.

Второе место взял Коннолли со своими рабочими и социалистами, заметно меньше, но тоже прилично, вторая сила в парламенте, крепкая оппозиция. И не та оппозиция, что стреляет из-под свернутых газет и через карман, а та, что обличает с трибуны и не даёт протащить нечестные законы.

Третье место взяли остатки «Шинн Фейн» Артура Гриффита, который в восстании не участвовал и отсиживался где-то в глуши, а после того, как боевые действия прекратились, выскочил, как чёрт из табакерки, яростно критикуя всё, что мы делали. За ними следом шли уже все прочие партии вроде ольстерских юнионистов, социал-демократов, либеральных демократов и тому подобные. Даже от «Союза женщин» в парламент вошли две представительницы. А я не удержался и основал шуточную «партию любителей пива», только для того, чтобы меня перестали зазывать в свои партии, особенно Коннолли.

Он пришёл ко мне после оглашения результатов, мрачный, с тростью в руке.

— Народ выбрал не меня, — хмуро произнёс он.

— Ошибаешься, — сказал я. — Почти все рабочие, кого я знаю, голосовали за социалистов. Только ты забыл, что народ это не только рабочие. Демократия так и работает, нельзя опираться на один только пролетариат, иначе это будет диктатура.

Он хмыкнул и подёргал себя за усы.

— Вступай ко мне в партию, — в очередной раз предложил он. — К следующим выборам мы…

— Я тебе уже отвечал, Джеймс, и отвечу снова, нет, — перебил я. — А к следующим выборам твои социалисты покажут себя и наберут ещё больше. Если будете работать на благо всей Ирландии, а не только рабочего класса. У тебя есть трибуна, есть голоса, есть все шансы, нужно только работать. Это и называется республика.

Коннолли подумал, хмыкнул и крепко пожал мне руку. Раскол, который так и остался расколом, уже не перерастёт в Гражданскую войну, а останется цивилизованной политической борьбой. На словах, а не на штыках. Уже только ради этого стоило затевать выборы.

Остальные разобрали министерские портфели. Том Кларк, отсидевший пятнадцать лет по британским тюрьмам, стал хранителем Большой печати, должность скорее символическая, синекура, обозначающая преемственность традиций борьбы за независимость. Том Макдона занял пост министра просвещения, блистательная карьера для бывшего учителя. Кейсмент возглавил МИД, другие кандидатуры даже не рассматривались, Коннолли, при всей своей оппозиционности, занял место министра труда. О’Рахилли забрал министерство финансов. Майкл Коллинз занялся тем, что у него получалось лучше всего, внутренними делами и контрразведкой. Каждому нашлось занятие по душе.

А потом дошло и до меня.

Президент вызвал меня к себе, уже под вечер, и это означало, что разговор планировался долгим. Он сидел в рабочем кабинете, в бывшей резиденции вице-короля в Феникс-парке, и долго мялся, прежде чем перейти к делу.

— Майкл… — сказал он наконец. — Я снова предлагаю вам официальную должность. Какой это уже раз, третий? Бог любит троицу, и вы эту должность заслужили сполна. Я хочу, чтобы вы возглавили министерство обороны. Армия и так слушается только вас, так что давайте просто узаконим сложившийся порядок.

— Нет, — ответил я.

Он вздохнул и запустил пятерню в волосы, среди которых начала поблескивать седина. Кажется, он ждал как раз такого ответа.

— Почему? — спросил он. — Республика ни с кем больше не воюет, но армия никуда не делась. С вашим опытом… Мне нужен человек, способный навести в ней порядок. Уйти от революционной анархии.

— Вот именно. Республика больше не воюет, и вряд ли станет воевать, — сказал я. — Командиры не нужны, нужны администраторы, да и министерская должность, маршальский жезл… Это работа интенданта, снабженца, а не генерала. Да и министр… Он у всех на виду, а я привык держаться в тени, мистер Пирс.

Ответ его не убедил.

— Я не хочу, чтобы мои портреты висели на стенах и печатались в учебниках. На таких людей точат ножи все, кто мечтает занять их место, министров преследуют скандалы и интриги. Я предпочитаю работу, которую не видно, — сказал я. — Знаете, есть такая должность… Секретарь. Тот, кто ведёт протоколы, готовит заседания, подбирает людей, согласует бумаги. Скучная и незаметная работа. Дайте мне её.

Пирс посмотрел на меня с искренним недоумением.

— После всего, что было? Секретарь? Тот, кто выиграл войну, хочет перекладывать бумажки? — фыркнул он.

— Именно, — ответил я. — Учредите пост, скажем, генерального секретаря правительства, или центрального комитета, называйте как хотите. Чтобы я следил за порядком в бумагах, за кадрами, за тем, чтобы решения исполнялись. Никакой официальной власти, никакого блеска. Скромный технический работник.

Пирс пожал плечами, но, как мне показалось, с облегчением. Ему приятно было узнать, что у меня нет амбиций сместить его с места лидера, в отличие, например, от Коннолли.

— Как вам будет угодно, Майкл, — сказал он. — По-моему, вы зарываете талант в землю, но если вам так спокойнее, то пусть будет секретарь. Только… Это так… Незначительно.

— Вот именно, Патрик. Незначительно, — улыбнулся я.

Он так и не понял, и слава Богу. А я слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто берёт себе незначительную, скромную должность технического работника, того, кто решает, какую бумагу подписать, какую подать первой, кого куда назначить, кто будет на следующем заседании, а кого тихо вычеркнуть. Я знал это по учебникам, которые никогда уже не будут написаны, но всё равно помнил человека, который начинал ровно с этого же самого, а закончил, держа в стальном кулаке половину земного шара.

Я не собирался держать в кулаке полмира, я собирался просто немного присмотреть за молодой республикой, чтобы её не растащили и не предали те самые поэты и идеалисты, которые складно говорят, но которым бы я не доверил и кулёк семечек. Кто-то должен держать руку на пульсе, тихо, из-за кулис, без портретов в газетах и на стенах. И я обещал себе, что этот инструмент в моих руках не превратится в то, во что он превратился там.

Министерство обороны же, от которого я отказался, досталось Имону Де Валере, неплохо показавшему себя в боях за Дублин, да и в партизанской войне тоже. Упрямый, жёсткий, он жаждал власти на виду, официальной и признанной, как раз того, чего избегал я. Пусть лучше он станет лицом этой армии, а я постою в тени. В тени больше места, чем на вершине славы, дышится легче и работается лучше.

С Эбигейл О’Ши всё вышло немного иначе, чем я представлял.

Я нашёл её в Либерти-холле, восстановленном после обстрела, в редакции, с печатной машинкой и толстой пачкой писем.

— Мистер Джордан? — она изящно изогнула бровь. — Или, простите, Джексон? Или всё-таки ко мне заглянул Майкл О’Хара?

— Собственной персоной, — улыбнулся я.

Всю дорогу, пока я шёл до Либерти-холла, я подбирал слова, а теперь они все вылетели из головы, как испуганные воробьи. Так что я брякнул прямо то, что вертелось на языке.

— Эбби, помнишь, после боя на Дорсет-стрит… Я сказал тебе, что после победы на тебе женюсь? — произнёс я.

— Я тогда влепила тебе пощёчину, — сказала она, и взгляд её стал очень-очень внимательным. — Я решила, что ты просто молол чушь.

— Я и молол, как всегда, — кивнул я. — Но иногда получается правда. Победа есть. Дело за второй частью.

И я сказал то, ради чего пришёл. Без красивых и громких слов, без кольца и букета, но честно и искренне, что хочу, чтобы она стала моей женой.

Я ждал чего угодно. Насмешки, пощёчины, колкости, испуга. А она долго молчала, глядя мне в глаза.

— Мне надо подумать, Майкл, — совершенно серьёзно сказала она.

Я не торопил и не требовал немедленного ответа. Думала она почти три дня, и ответ потом принесла сама, встретив меня вечером у Дублинского замка, когда я выходил после очередного дня перекладывания бумажек. И сначала она выложила всё, что её смущало.

— Я тебя совершенно не знаю, Майкл, — сказала она. — Сколько у тебя имён? Несколько десятков, не меньше. Откуда ты взялся, что у тебя в прошлом… Ты из далёких краёв, это понятно, и тайн у тебя больше, чем у всего Дублинского замка с его подвалами и катакомбами. Как жить с человеком, которого не знаешь?

— Никак, если друг другу врать, — сказал я. — Я не обещаю тебе, что расскажу всю правду о себе, не потому что не доверяю, а потому что и сам не знаю толком. Но я готов поклясться, что не скажу тебе ни слова неправды. За всю жизнь. Это всё, что у меня есть.

— Гм… Хорошо. Ещё кое-что, — она прищурилась и сложила руки на груди. — Я не из тех, кто бросает дело своей жизни и садится штопать носки или варить обеды. У меня газета, у меня Союз. Я не стану сноской в биографии человека, женатого на своей политической карьере.

Вот поэтому я её и любил.

— Мне нужна боевая подруга, с которой можно встать спина к спине против целого мира, а не сноска в биографии, — сказал я. — Человек, который скажет в лицо всё, что думает, что я не прав, когда я не прав, а это бывает чаще, чем ты думаешь. Товарищ, как на войне. Только на всю жизнь.

Она засмеялась.

— Хорошо. Я выйду за тебя, Майкл-из-ниоткуда. Только не думай, что ты отделался легко, — прищурилась она.

— Я и не думал, что будет легко. На это и расчёт, — сказал я.

Она улыбнулась и легко поцеловала меня в губы, а я впервые за обе жизни почувствовал, что у меня теперь есть не только дело, за которое можно умереть, но и человек, ради которого стоит жить. Чужая жизнь и чужая земля приняли меня без остатка, наконец-то стали своими. Окончательно.

На Дублин опускался вечер, тихий, мирный, без выстрелов в темноте и разрывов снарядов. Где-то звонил колокол, в переулке смеялись дети, на расчищенной улице горели фонари, по набережной прогуливались влюблённые парочки. Жизнь продолжалась. Остров жил, свободный, мирный.

И тем более странно было осознавать, что это сделал я. Не кто-то другой, не само по себе. Выдернул целый народ из петли, уготованной ему историей, перекроил всю карту Европы и мира, точно маленький камешек, попавший в механизм, сам не понимая, к добру это или к худу.

Учебники, по которым я учился, теперь ничего не значили. Вся история двадцатого века пойдёт по-новому, и писать её предстоит нам. С чистого листа.

И мне, чёрт возьми, это нравилось.