Лето выдалось дождливым и прохладным, как, впрочем, почти всегда в этих местах. С одной стороны, это играло нам на руку, в плохую погоду гораздо проще остаться незамеченным, а с другой — я успел уже возненавидеть сырость и грязь. Не болота Фландрии, конечно, где парни в окопах воюют по колено в грязи, но тоже не сахар.

Поэтому плохую погоду мы старались пережидать под крышами, на отдалённых фермах, в коровниках, на сеновалах. Сейчас мы третий день уже стояли на ферме рыжеусого Эдриана Армстронга, которого я знал ещё по Дублину. Он вместе с сыном привозил в город картошку и газеты. Был он упрямым мосластым ирландцем, сочувствующим нашему делу, но только сочувствующим. Браться за оружие он отказывался, ведь тогда некому будет кормить семью, а вот его сын присоединился к партизанам и теперь воевал вместе с отрядом Коннолли.

Сам Эдриан тоже всю жизнь ждал этой войны. И вот наконец дождался. Мы сидели с ним за одним столом, и он теребил в пальцах потухшую трубку, задумчиво глядя в окно, за которым барабанил мелкий противный дождь. И рассказывал такое, от чего у меня кишки сворачивались в ледяной узел.

— В Нейсе вешают теперь каждый день, — глухо сказал он. — Поставили столы у церкви, согнали народ, и вешают. Офицерик, писарь, да поп. Выводят человека, зачитывают приговор, а через пять минут человек уже на верёвке болтается. Суд, называется. По законам военного времени.

— Суд, говоришь, — хмыкнул я.

Мне вдруг вспомнились все те истории про советских партизан. Их тоже вешали после «суда», фиксируя казни на фотоплёнку. Когда не получается поймать партизан, регулярная армия начинает вешать всех подряд, обязательно соблюдая видимость законности. Непременно с протоколами суда, печатями и подписями, чтобы в донесениях наверх можно было сказать, что они не расстреляли двадцать мирных жителей, а привели приговор в исполнение по решению военного трибунала. По факту разницы никакой, но бумажки и протоколы позволяют считать себя джентльменом, а не убийцей.

— Я сам видел, — пожал плечами Эдриан. — Кузнеца судили, из Блессингтона, О’Тула, ты его должен знать, он вашим ребятам лошадей подковывал. Кто-то донёс, видать. Завели его, зачитали по бумажке, спросили, признаёт ли он вину. Он молчал. Ну его и вздёрнули, мол, раз молчит, значит виновен. Прямо на фонарном столбе, и тело снимать запретили.

Я мрачнел с каждым словом фермера, кулаки сами собой сжимались в бессильной злобе. Я обнаружил это, когда почувствовал, как ногти впились в ладонь.

— У Донахью сынка забрали, младшего, Билли который, — продолжил фермер. — Он сопляк совсем, а взяли за то, что с мушкетом навстречу солдатам вышел. Там и пороха-то не было, ан нет, пришили ему нападение на представителя власти, мать его на коленях перед тем майором ползала, умоляла. Увели куда-то парнишку, и ни слуху ни духу, а он даже в ИРА не состоял, так только, с записками иногда бегал.

Он посмотрел мне в лицо. Без злости, с одним только немым вопросом во взгляде.

— Ищут они вас, мистер О’Хара, — вздохнул он. — Командиров ищут. Стариков пытают, баб… Уже целыми ротами деревни прочёсывают, в каждый погреб заглядывают. Сказывали, генерал неделю сроку дал, чтобы вас извести.

Я молча кивнул. Максвеллу, видимо, засадили особенно глубоко после того, как восстание из Дублина перекинулось на весь остальной остров. И теперь он действовал, как умел, как привык действовать в Африке. Не можешь изловить партизана — лови тех, кто помогает партизанам, жги деревни, чтобы партизанам негде было искать помощи. Запугай население. Максвелл, похоже, совсем отчаялся.

— Спасибо, что рассказал, — тихо произнёс я.

— Так я не за спасибо… Я для того, чтобы вы их прогнали, — сказал фермер. — Чтобы никто безнаказанным не остался.

— Не останется, — отрезал я, и он кивнул.

В чём-то он, конечно, был прав. Но я понимал ещё кое-что. Что-то такое, за что меня перестали бы уважать, если бы я произнёс это вслух. Каждая виселица, каждый замученный англичанами житель работали на нас лучше, чем годы агитации и самые красноречивые проповеди. Генерал сам толкнул сомневающихся в наши объятия. Равнодушных превратил в сомневающихся, сомневающихся — в наших союзников. На место каждого повешенного вставали его братья, сыновья и родственники.

Я как раз обдумывал, как бы нам получше использовать эту новость, как вдруг снаружи громко и резко ухнул филин.

Только филины днём не ухают.

Это был условный сигнал часового, который следил за подходами к ферме Армстронгов. Я вскочил на ноги сразу же, хватая винтовку, в этот же момент в двери ввалился Коннор, один из самых младших бойцов в моём отряде. Семнадцать лет, краснолицый мальчишка с пушком под носом, но уже успевший отправить в ад не одного сассенах.

— Солдаты! Много! По дороге, на грузовиках и пешком! — выпалил он.

— Много это сколько? — проворчал я, навьючивая на себя подсумок.

— Рота, может, больше, я не считал! — огрызнулся он.

Рота солдат это серьёзно. Против моих двух десятков, при том, что патронов у нас совсем немного. Я сам вдалбливал своим людям, что вступать в открытый бой против превосходящих сил противника запрещено, любой боевой устав это говорил. Засаду организовать не получится, не успеем. Вступать в бой — самоубийство. Значит, надо уходить. Мы и так слишком долго торчали здесь, почти три дня, и этого, похоже, хватило, чтобы нас вычислили.

Вот только есть один небольшой нюанс. Не так-то просто незаметно уйти с открытой фермы, когда рота британцев уже спускается сюда с холма.

— Уходим! К лесу! — проревел я, вылетая во двор. — Вдоль изгороди к лощине, за ней лес, пошли! Шеймус!

— Я! — отозвался здоровяк.

— Возьми пулемётчика, прикройте отход от амбара, я прикрою отсюда, из-за дома! — приказал я. — Никакого геройства, понял?

— Когда это я геройствовал, — осклабился друг, а потом побежал к амбару, на ходу подзывая к себе бойцов.

В ушах гулко стучал мой собственный пульс, тревожным набатом, и потом всё завертелось стремительно и страшно, как это бывает в бою.

Я едва успел разместить людей. Двоих — за каменную поилку, ещё один за пустую телегу, сам я за углом дома. И из-за гребня холма показались британцы.

Шли они цепью, в полный рост, уверенно и нагло. Видимо, знали о своём преимуществе, не ждали сопротивления. Они уже привыкли, что когда рота подходит к ферме или деревне, их встречают с поднятыми руками и неподдельным ужасом в глазах.

Я дал им подойти метров на двести, а затем взмахнул рукой, и слитный залп грянул, как громовой раскат, несколько британцев упали, будто просто споткнулись, остальные тут же залегли в траву. На секунду повисла зловещая тишина, а затем британцы открыли ответный огонь.

Вразнобой, но много. Пули зажужжали над нашими головами, одна выбила каменную пыль из стены над моей головой, мы начали палить в ответ. Кое-какое преимущество у нас было, англичане пока что были как на ладони перед нами. А мы, наоборот, залегли в укрытия, прикрывая отход основной части отряда.

Майкл Коллинз очутился рядом внезапно, вжался в стену дома. С маузером в руке, к которому был привинчен деревянный приклад-кобура.

— Ещё немного, и нас обойдут. И окружат, — сказал он.

— Знаю. Поэтому мы тут не будем задерживаться, — сказал я.

Откуда-то слева по нам заработал пулемёт, судя по звуку, «льюис», и мы вынуждены были вжаться в свои укрытия, уповая только на косоглазие пулемётчика. Британские пули щёлкали по камню, взрывали фонтанчики грязи во дворе, но пока никого не настигли. Впрочем, долго это не продлится. Как только нас окружат, это будет конец.

— Дин! Брайан! Заткните его! Гранатами! — проорал я.

Один из них, кто порасторопнее, дождался паузы между очередями, привстал и швырнул гранату. Бросок вышел славный, громыхнуло как раз у пулемётного гнезда. «Льюис» замолк.

— Отходим! Пошли, пошли! — скомандовал я, пользуясь этой заминкой.

Люди от дома сорвались с места, побежали в указанном направлении, а я молил всех богов, чтобы англичане не оказались слишком умными и не организовали засаду там, у лощины. От амбара тоже потянулись люди, я видел это краем глаза, пока стрелял по сассенах, как по тарелочкам в тире.

И тут всё пошло наперекосяк.

«Льюис» застрекотал снова, чуть в другом месте, видимо, кто-то из англичан подхватил пулемёт и отполз чуть подальше. Длинная неумелая очередь хлестнула по двору наискосок, как раз в тот момент, когда через двор бежали люди Шеймуса. Один из них споткнулся, упал навзничь, другой поскользнулся на грязи и упал, так, что все пули прошли над его головой.

А потом я увидел, как Шеймус, бежавший последним и прикрывавший отход своих парней, неловко дёрнулся и рухнул в грязь.

— Шеймус! — заорал я.

Ноги сами понесли меня к нему, я рванул с места, как спринтер, всей душой надеясь, что Шеймус жив. Я проскочил через весь двор под свист пуль, рухнул в грязь рядом с ним.

Он ещё дышал. Тяжело, с хрипом, но дышал, по кителю расползалось тёмное кровавое пятно. Пуля прошила его навылет, под ключицей, и кровь мелкими толчками выходила из раны.

— Уходи, твою мать… — рыкнул он. — Придурок, зачем…

— Заткнись, — оборвал его я.

Я взвалил его на себя, рывком, неловко, он застонал. Тащить его через весь двор под огнём было чистым безумием, но я потащил. Бросить друга я не мог, кого угодно, но не Шеймуса.

Нас выручили вернувшиеся от изгороди парни. Двое храбрецов принялись лупить по британцам частым огнём, вынуждая их прижаться к укрытиям. Сапёр швырнул последнюю гранату, гулко бабахнуло, но эффект был скорее психологический, осколками почти никого не посекло.

Я доволок Шеймуса до изгороди, перевалил его кулём, перескочил сам вниз, к спасительной лощине, где пули уже не свистели.

— Доктора сюда! — проорал я. — Где чёртов доктор⁈

Наш доктор уже добежал почти до самого леса, и возвращать его пришлось пинками, но он вернулся, бледный, перепуганный до смерти. Руки у него, однако, не дрожали, увидев раненого Шеймуса и моё взбешённое лицо, он деловито принялся за работу. Китель и рубаху разрезали, доктор глянул на рану, чертыхнулся сквозь зубы.

— Лёгкое задето, — заключил он. — Здесь я ничего не сделаю. Перевязать и нести, аккуратно.

Заткнули рану чистым полотном, наскоро перевязали, соорудили из винтовок и шинели некое подобие носилок, уложили Шеймуса, потащили к лесу. Он ничего не говорил, хоть и был в сознании, только морщился и скалил зубы. Нужно было спешить.

Британцы, хоть и потеряли нас из виду, всё равно не бросили идею преследования, и теперь, заняв саму ферму, обходили лощину с флангов. Хотели отрезать нам путь к бегству.

— В лес, в лес, живее, парни! — подбадривал я людей.

Шли быстро, спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой траве. Уходили лощиной, потом ручьём, чтобы сбить собак со следа, если за нами вдруг пустят собак. Шеймуса несли по очереди, меняясь каждые несколько минут, потому что тащить этого гиганта вверх по глинистым склонам было трудно даже самым сильным из нас. Позади, над фермой Армстронгов, поднялся столб чёрного дыма, британцы, упустив добычу, теперь вымещали злобу на ферме.

Эдриана Армстронга я больше не видел. Уже потом, недели через две, до меня дошёл слух, что он встретил захватчиков в дверях собственной фермы, разрядил двустволку в двоих англичан по очереди, а оставшиеся забили его прикладами. Избитого до полусмерти даже не стали судить, просто пристрелили и бросили под стеной горящего дома. Его имя добавилось к длинному списку тех, за кого нужно отомстить.

В тот день мы потеряли убитыми двоих, ещё двоих ранило. Одного легко, царапнуло по скальпу, а вот Шеймуса записали в тяжёлые. Британцы потеряли гораздо больше, но легче от этого не становилось. Да, мы оторвались, растворились в лесу, как и подобает партизанам, но в голове у меня крутилась только одна мысль — лишь бы Шеймус выжил. Лишь бы дотянул до следующего утра.

Он дотянул, несмотря на все трудности. И до следующего, и до утра после. Три дня метался в горячке, а на пятый день Шеймус очнулся и сразу потребовал виски. Доктор, которого я запугал до икоты, грозя всевозможными карами, если Шеймус умрёт, клятвенно пообещал, что он выкарабкается, хотя левая рука уже не будет слушаться, как раньше.

— Ну ты и придурок, Майкл, — слабо улыбнулся Шеймус. — Под пули полез… Командир не должен…

— Сам ты придурок. Командир не должен, а друг должен, — хмуро отрезал я.

Сам погибай, а товарища выручай. У меня эта истина была выбита на подкорке.

Шеймус хотел возразить что-то, но увидел мой взгляд и только махнул рукой. Иди, мол, отсюда. Я потрепал его по здоровому плечу и пошёл, дел у меня и в самом деле накопилось много.

Мы расположились на руинах заброшенного хутора, и единственный более-менее уцелевший дом использовался теперь как лазарет. Я вышел наружу, подставил лицо солнечным лучам, постоял немного, глядя на мой отряд и происходящее вокруг. Костров не разводили, чтобы не выдать себя дымом, да и погода уже позволяла обходиться без них. Наоборот, парни спасались от жары в тени высокого ясеня. Прошёлся к постам караульных, проверил, всё ли у них в порядке.

Коллинз сидел на пеньке, разложив перед собой бумаги и записки, с которыми пытался играть лёгкий ветерок. Вид у парня был крайне озадаченный. Он систематизировал всю приходящую информацию по одному, только ему ведомому способу, сличал между собой, отсеивал правду от лжи, а слухи от фактов, и теперь он, пожалуй, был одним из самых информированных людей на всём острове. Сведения стекались отовсюду, из всех провинций.

Я подошёл к нему и уселся на деревянную чурку, заглядывая в его бумаги. От меня у него секретов не было, я был командиром отряда, он стал фактически начальником штаба.

— Ну, как он? — не отрывая взгляда от очередной записки, спросил Мик.

— Жить будет, — сказал я.

— Хорошо. А то на тебе совсем лица не было, — сказал Коллинз.

У меня осталось не так-то много близких людей. Шеймус был одним из них.

— Любопытно как… — пробормотал он после недолгой паузы. — Чем больше они зверствуют, тем больше к нам идёт народу. Я раньше про такое только в книжках читал, а тут, гляди-ка…

— Всегда так, — хмыкнул я.

По всему острову разгоралось то, что в учебниках истории назовут освободительной борьбой ирландского народа.

Карательная операция, развёрнутая англичанами, чтобы стать добивающим ударом, обернулась против них самих, прочёсывая остров, сжигая фермы и вешая мальчишек, генерал Максвелл добился того, чего не добились десятилетия агитации и пропаганды. Весь остров, от малых детей до глубоких стариков, поднялся против англичан.

Известия стекались отовсюду, и все говорили об одном и том же. Как крестьяне вилами и косами разогнали отряд полиции. Как бастуют докеры в портах, и грузооборот встал намертво. Как очередная компания деревенских мальчишек самовольно ушла партизанить в лес, даже не зная, кто командует ИРА, зато зная, что хороший англичанин — это мёртвый англичанин.

Те, кто ещё вчера запирал перед нами ставни, теперь выходили к дороге и совали нам в руки узелки с хлебом. Те, кто ворчал, что бунт — это грех, теперь молились за здоровье Пирса и остальных лидеров. Священники в своих проповедях благословляли на борьбу, читали с амвона имена расстрелянных и замученных. Каждая казнь на площади уже не внушала страх, а лишь укрепляла ненависть.

Генерал Максвелл воевал как умел, как привык это делать. Но он привык воевать с регулярными армиями, а не с народом. Это его и погубит. Уже погубило.