— Ты такая хозяюшка, — восхищается мной Настя и с нескрываемым восторгом оглядывает мои пироги на столе.

Я замечаю на её тонкой шее у ключицы красное пятно. Оно небольшое, с неровными краями, и кожа вокруг него чуть припухшая, розоватая.

Его не назвать засосом, но я понимаю, что это поцелуй, которым её наградил Глеб.

Слишком у неё тонкая и нежная кожа, и любая несдержанная ласка может оставить след. Я смотрю на это пятно, и перед глазами встаёт картина: его губы касаются её ключицы. Его пальцы сжимают её плечи, а она запрокидывает голову и со стоном открывает беззащитную тонкую шею.

Сглатываю и отвожу взгляд. Перемешиваю овощной салат из томатов, огурцов и красного лука. Деревянная лопатка скользит по керамике. Сок вытекает из разрезанных томатов, аппетитно хрустят огурцы и лук.

Кислый запах лимона и оливкового масла мягко ударяет в нос, и придвигаю миску к центру стола, поправляя под ней кружевную салфетку. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулак, чтобы скрыть эту дрожь.

Столовая утопает в солнце. Оно льётся через два больших окна. Тюль на окнах мягко колышется от легкого сквозняка, и теплый воздух касается моих плеч, моих рук и моего лица, будто желает меня успокоить и приободрить.

На стенах висят вышитые крестиком картины — дорогое и наивное сердцу наследство от бабушки: полевые цветы в глиняных кувшинах, золотые колосья, синие васильки.

— Я вот совсем не умею готовить, — Настя продолжает мило улыбаться и поправляет тканевую салфетку на краю стола.

Пробегает пальцами по столовым приборам и вновь смотрит на меня:

— Я всегда завидовала таким женщинам, как ты.

— Что за глупости, — стягиваю с плеча полотенце.

— Вы же прям домашние феи, — Настя смеется, — волшебницы, Рита, а во мне нет этого волшебства.

Настя хвалит меня, но мне от ее восхищения тошно и липко. Я совсем не поняла, как получилось так, что в столовой мы остались с ней один на один, и сейчас я теряю самообладание.

— Я смирилась, что не создана для кухни, — Настя смеётся и отмахивается, — и успокоилась.

Тянется к блюду с тарталетками с печеночным паштетом. Её аристократичные пальцы подхватывают одну и подносят её ко рту. Губы смыкаются, прикусывая хрустящее тесто. Настя жуёт медленно, с удовольствием, прикрыв глаза, и на её губах остаётся капелька паштета. Она инстинктивно слизывает её кончиком языка, и это быстрое движение кажется мне чудовищно интимным.

Меня тошнит.

— Я схожу за апельсиновым соком, — сдержанно улыбаюсь, — и можно звать всех к столу.

— Тогда я побегу звать наших деток, — Настя с аппетитом облизывает свои тонкие пальчики.

Коротко киваю.

Она поворачивается ко мне спиной. Лён её сарафана мягко облегает тонкую талию. Левая бретелька соскальзывает с плеча, усыпанного веснушками, и Настя с усталым вздохом её поправляет.

Она не исчезает за дверью, а я подхватываю пустой поднос со стола. Торопливо выхожу из столовой в коридор, что ведёт на кухню. После яркого солнца столовой здесь всё кажется серым, приглушённым. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стене и медленно выдыхаю. Сглатываю, зажмуриваюсь и через секунду распахиваю глаза.

Дрожь стихает. Она затаивается где-то глубоко, в основании позвоночника, готовая вырваться в любой момент, когда я вновь потеряю хладнокровие.

Когда захожу на кухню, меня встречает прохлада. Здесь солнце не так беспощадно, потому что окна выходят на северную сторону, и помещение залито ровным, спокойным светом.

За полупрозрачной шторой, отделяющей кухню от открытой веранды, я вижу тень мужа. Он расхаживает взад-вперёд, и его силуэт движется за тканью, как маятник, и я слышу приглушённый звук шагов по деревянному настилу.

Останавливаюсь на пороге.

— На выходных я с семьёй. Я тебя предупреждал, поэтому не звони… — голос становится виноватым, — я тоже…

Затем он резко замирает, потому что заметил моё присутствие. Я по движении тени вижу, как он прячет телефон в карман, а я стою и не шевелюсь.

Отвращение поднимается с новой силой, и я теперь не могу его сглотнуть. Руки резко вздрагивают, теряют силу и я роняю поднос на пол.

— Рита? — Никита выходит ко мне, одёрнув штору.

Напряжённо хмурится на меня, а затем торопливо подходит, наклоняется и поднимает поднос. Откладывает его в сторону на столешницу рядом с хлебницей.

— Ты с кем говорил? — спрашиваю я.

Никита медлит всего секунду, и говорит:

— Васька.

Васька это его друг, с которым они в этом году открыли общую мастерскую мебели. Они долго решались, оба влезли в кредиты и рискнули.

Но Никита врёт.

Он, конечно, взгляда не отводит и даже не моргает, как обычно делают это неопытные лжецы, но я всем нутром чую его ложь.

Я прищуриваюсь. Во рту так горько, что хочется сплюнуть на пол, но я себя сдерживаю.

— Тогда покажи телефон, — тихо прошу я.

— Рит, ты чего? — Никита обиженно хмурится. — Ты, что, опять начинаешь? Дала мне всего несколько месяцев передышки и…

— Телефон, — протягиваю открытую ладонь, — если это Вася, то почему ты так психуешь?

— Нас гости ждут…

— Телефон! — истерично рявкаю я.

Как же я сейчас ненавижу всех мужчин. Как же я их презираю. Подлые и эгоистичные лжецы!

Но… моя ярость тут же затихает, когда я слышу низкий неразборчивый голос Глеба из столовой. Он что-то говорит Насте.

Я вздрагиваю, и ярость превращается в липкий, тошнотворный страх, что все узнают нашу гадкую тайну.

— Вот смотри! — Никита раздражённо вытаскивает телефон из кармана джинсов.

Включает его и, торопливо разблокировав его отпечатком, сует экран мне в лицо.

Последний вызов был от “Василийй” с двумя “й”.

— Видишь? — зло спрашивает Никита.

— Мам, пап… — на кухню проскальзывает Мила, — у вас всё в порядке?

— Да, — Никита прячет телефон обратно в карман. — Всё хорошо.

Я не шевелюсь. Я ошиблась в своих очередных подозрениях, на которые совершенно не имею права, учитывая, что сейчас в гостиной сидит тот, кому я год назад отдалась как последняя шлюха.

— Мам…

— Мама немного разволновалась, — Никита приобнимает меня, разворачивает к дочери и привлекает к себе. Целует в висок и вздыхает. — Гормоны шалят.

— Да, всё хорошо, — выдавливаю из себя улыбку.

Дочка пристально смотрит на Никиту, а потом на меня. Прищуривается и шутливо шепчет:

— Я за вами слежу.

Исчезает за дверью. Я хочу отстраниться от Никиты, но он прижимает меня к себе крепче и вновь касается в легком поцелуе моего виска. Задерживает губы на моих волосах и глубоко вдыхает:

— Я тоже сейчас на нервах, Рита, — пауза, — но эти выходные очень важны для нашей девочки. Понимаешь?

— Понимаю, — отвечаю обречённым шёпотом.

Губы почти не шевелятся. Я смотрю куда-то в пространство, на деревянную хлебницу, на трещинку у основания. На языке всё ещё горчит, и я сглатываю, но горечь не уходит.

— Меня вот напрягает Глеб, — Никита недовольно прищёлкивает языком о верхние зубы, — но я постараюсь с ним подружиться. Всё-таки станем одной семьёй.

Никита отпускает меня, как его рука сползает с талии, а я торопливо шагаю к холодильнику. Вытаскиваю графин с апельсиновым соком.

— Я на тебя не злюсь, — говорит Никита и поправляет ворот своей клетчатой рубашки. — Ты всегда у меня была эмоциональная и недоверчивая.