Голос Милы доносится из глубины квартиры:

— Ты почему так поздно приехал? И без предупреждения? Что-то случилось?

Ей угрюмо отвечает Саша::

— Где она?

Улавливаю его глухую, звериную злость. Мила что-то шепчет, быстро, испуганно, а потом он взрывается:

— Где твоя мать?

Максим вздрагивает во сне. Его пухлые губки приоткрываются, по личику пробегает судорога беспокойства. Я наклоняюсь ниже, касаюсь губами его лба.

— Спи, маленький, — шепчу в его макушку. — Спи. Просто опять пришли на твою маму немного поругаться. Пора уже привыкнуть.

Выпрямляюсь. Пальцы сами собой поправляют одеяло.

Приглушаю ночник. Плафон из матового стекла бросает тёплый, янтарный свет на стены детской, на полки с погремушками, на кресло-качалку в углу.

Выхожу.

И в этот самый момент из прихожей, не разуваясь, шагает разъяренный Саша.

Мила растерянно смотрит на него, а затем семенит следом. Она хватает Сашу за локоть, но он стряхивает её руку, даже не глядя.

Кидает на меня напряжённый взгляд, в этом взгляде столько ненависти, что я физически чувствую её.

— Саша, — тихо говорю я. — Мила права, уже поздно.

Саша игнорирует моё замечание.

Он подходит ко мне вплотную. Хмурится и шипит мне в лицо:

— Я должен его увидеть.

Делаю шаг назад, перекрывая ему путь в детскую. Рука сама собой ложится на ручку двери.

— Саша, пока ты не объяснишь, что происходит…

Смотрю исподлобья. Не отвожу взгляда и жду ответа.

Саша тяжело дышит. Пальцы сжаты в кулаки, костяшки побелели.

— Он ведь мой брат, — выдавливает он сдавленно.

Я растерянно моргаю. Этого я не ожидала услышать.

Отступаю в сторону. Рука соскальзывает с дверной ручки.

Саша проходит мимо меня. Плечом задевает моё плечо, даже не извинившись. Заходит в детскую, а затем я шагаю за ним.

Саша замирает в метре от кроватки.

Смотрит.

Максим спит. Грудная клетка мерно поднимается и опускается под тонкой тканью бодика. Ручки раскинуты в стороны, пальчики сжаты в крошечные кулачки. Свет ночника ложится на его лицо: на пухлые щёки, на приоткрытые губы, на трогательную линию бровей.

Саша не шевелится. Только смотрит.

По телу Саши пробегает дрожь. Я вижу, как напряглись мышцы спины под его тонкой футболкой. Как сжались кулаки. Как дернулся кадык, когда он шумно выдыхает.

Боже мой. Как он сейчас похож на Глеба! Даже больно на него смотреть.

Мила бесшумно просачивается в детскую. Она на цыпочках обходит меня, подходит к Саше, осторожно, будто боится обжечься берёт его за руку .

— Ты же его сейчас разбудишь, — шепчет она.

Резко разворачивается к удивлённой Миле, и в его глазах горит такое дикое, неконтролируемое пламя, что я невольно делаю шаг назад.

— Знала? — переспрашивает он, кивая на меня, — что твоя мать родила от моего отца?

Мила замирает.

Её лицо бледнеет.

— Что ты такое говоришь? — хрипло шепчет она. Облизывает губы — они дрожат. — Что за глупости?

Саша наклоняется к ней так близко, что их лбы почти касаются.

— А, — усмехается горько, — твоя мама и тебе ничего не рассказала, да?

Максим недовольно покряхтывает, морщит нос и начинает возмущённо ворочаться.

Саша с Милой замирают, настороженно смотрят на него. Два изваяния в полумраке детской, освещённые тёплым янтарным светом ночника.

Потом они медленно, почти синхронно, отступают к выходу.

Я выхожу за ними, мягко прикрываю дверь. Саша резко разворачивается ко мне.

В коридоре нам втроём тесно.

— Я думал, вы другая, — говорит он.

А Мила рядом с ним медленно моргает, прижимает ладонь к лицу. Будто пытается удержать себя, не развалиться на части.

— Мам, — шепчет она, и голос срывается. — Так это был Глеб?

Понемногу до меня доходит смысл происходящего.

Глеб выполнил мою просьбу, но не так, как я просила. Я просила его убедить Никиту, что Максим не его сын, а Глеб… психанул и рассказал всем, что Максим его сын.

С губ срывается короткий смешок.

Это так глупо. Зачем он это сделал?!

Саша возмущённо вскидывает бровь.

— Вам ещё и смешно? — шипит он. — Какая же вы бесстыжая…

Мила его перебивает.

Она дёргает его за рукав футболки и заставляет посмотреть на себя. Смотрит в упор:

— Очень хорошо подумай, — чеканит она, — прежде чем что-то сейчас говорить.

— Да, Саша, — вздыхаю я, и усталость наваливается на плечи бетонной плитой. — Ты не утруждайся. О том, какая я шлюха, шалава, подлая тварь, — перечисляю медленно, — я уже наслышана. Повторяться не имеет никакого смысла.

Иду мимо Саши. Собираю волосы в хвост и поправляю на груди отвороты халата.

— Ты всё же до сих пор на её стороне? — глухо спрашивает Саша. — Даже сейчас?

Мила вскидывает голову. Её глаза вспыхивают.

— А на чьей мне ещё быть стороне?

В её голосе столько вызова, что я замираю на секунду. Сколько в ней слепой воинственности. будет защищать меня до конца. не отступится.

— На стороне моей мамы, — говорит Саша. — Она тут жертва…

 Мила вдруг горько и коротко смеётся.

— На стороне твоей мамы, которая на даче знатно так меня обосрала? На стороне твоей мамы, которая явно против того, чтобы мы поженились?

— И, как видишь, на это оказывается есть уважительная причина, — повышает голос Саша.

Мила смотрит на него в диком, женском разочаровании.

— Вот как ты заговорил? — шепчет она.

— Так, — подаю я голос. Разворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

— Оба заткнулись.

— Ты замолчал, — строго смотрю на Сашу, — и ты замолчала.

Перевожу взгляд на дочку.

— Ничью сторону сейчас принимать никому из вас не надо.

Сердито раздуваю ноздри, а затем я шагаю к высокой тумбочке у вешалки. Выдвигаю второй ящик, шарю внутри, нащупываю холодный металл.

Выуживаю связку ключей.

Возвращаюсь к молчаливым Саше и Миле.

Они стоят в двух шагах друг от друга, но между ними пропасть. Пропасть пропасть из чужой лжи, чужой вины и чужих ошибок.

— Сейчас вы должны, чёрт возьми, выбрать друг друга! — говорю я.

Протягиваю ключи от дачи Саше, он смотрит на них, потом на меня.

— Сколько угодно можешь злиться, — продолжаю я, и голос становится твёрже. — Обижаться. Как угодно называть меня. Я уже тётя взрослая, меня это не особо трогает.

Он молчит.

— Но не смей, — я прищуриваюсь, и каждое слово вылетает медленно, с нажимом, — не смей сейчас отказываться от Милы.

Мила вздрагивает.

— Мам, — голос дочки вздрагивает, и она всхлипывает громко и по-детски.

Я перевожу взгляд на неё.

— И ты сейчас тоже должна выбрать Сашу, — говорю строго.

 — Я ведь сейчас тебе нужна…

— Нет. Сейчас ты нужна ему.

Киваю на обалдевшего Сашу, который всё ещё смотрит на ключи в моей руке, будто не понимает, что это.

Он несмело протягивает руку и забирает связку ключи.

— Я в любом случае хотела попросить вас съездить на дачу и полить грядки, — говорю уже мягче. — Вот и уважительная причина нарисовалась.

Смотрю на дочку.

— Давайте, на несколько дней смотайтесь туда.

Перевожу взгляд на Сашу.

— И там на веранде нижнюю доску надо поменять на первой ступеньке . Она уже расшаталась окончательно.

Саша смотрит на меня угрюмо и исподлобья. Он тяжело дышит, раздувая ноздри, и никак не может успокоиться.

Потом он прячет ключи в карман джинсов. Он хватает Милу за руку и рывком тянет за собой.

— Всё, — цедит он. — Поехали.

Мила оглядывается на меня.

— Ну мам, — шепчет она. — Как же ты тут одна...

Она почти не сопротивляется, только её тапки скользят по паркету. Саша уже у двери.

— Справлюсь, — мягко улыбаюсь я.

Улыбка выходит слабой, но я стараюсь, чтобы дочь увидела в ней хоть каплю уверенности.

Сашка вновь нетерпеливо дёргает её за руку и выводит из квартиры прямо в домашних тапках.

На пороге он оглядывается на меня через плечо. Хмурится и ничего не говорит.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я приваливаюсь спиной к стене. Касаюсь затылком обоев, запрокидываю лицо и закрываю глаза.

— Глеб, — шепчу в пустоту. — Господи, что же ты натворил.