* Глеб *

— Я думаю, тебе надо извиниться, — говорю я тихо.

Настя стоит у окна ко мне спиной. Она вся напряжена: плечи сведены, тонкая шея вытянута.

 Она нервно кусает кончик ногтя на указательном пальце. В комнате душно. Солнце палит сквозь легкий прозрачный тюль.

Настя оглядывается на меня медленно, через плечо. Опухшей стороной лица. Правый глаз полностью заплыл, превратился в узкую, воспалённую щёлку, окружённую багрово-синим отёком.

Кожа на скуле натянута, блестит от мази. Веснушки на этой половине лица почти не видны, поглощённые краснотой и опухолью. Левый глаз, здоровый, смотрит на меня с яростью и непониманием. В нём плещется такая обида, что на секунду мне становится совестно.

— Извиниться? — возмущённо шепчет она. Голос сдавленный, сипит от сдерживаемых слёз и гнева. — За что я ещё должна извиниться?

Разворачивается в мою сторону. Она делает шаг, выставляя вперед босая ступню с идеальным педикюром цвета слоновой кости. Подол её льняного сарафана мягко колышется у щиколоток. с веснушчатого плеча соскальзывает бретелька.

— Глеб. Я тебя не понимаю, — выдыхает она.

— Ты прекрасно знаешь, за что стоит извиниться, — я тоже делаю шаг к жене.

Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри начинает зудеть глухое раздражение. Настя вздрагивает, как от пощёчины. Её здоровый глаз расширяется.

— Ты наговорила много обидных слов в сторону хозяйки, которая нас радушно приняла, — я хмурюсь.

Настя поджимает губы. По её острому, злому взгляду я понимаю всё без слов. В её глазах нет и тени раскаяния, только глухая, непробиваемая уверенность в собственной правоте и жгучая обида на меня.

Она не собирается извиняться.

— Ты должен быть на моей стороне, — с присвистом выдыхает моя жена.

— Настя, я на твоей стороне, — медленно киваю я, не спуская взгляда с её опухшего лица. В висках начинает пульсировать. — Поэтому мы вместе поедем домой, но это не отменяет того, что мы должны извиниться, — продолжаю я. — Хотя бы за наш такой внезапный отъезд. Это элементарная вежливость, Настя.

— К чёрту эту вежливость! — шипит она, и её голос срывается на визгливую ноту. — Я не стану извиняться перед ней! Мне эта семья не нравится, и теперь я думаю, что мы должны как-то повлиять на Сашу...

Она делает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады. В её глазах вспыхивает холодный, расчётливый огонь.

— И отменить эту свадьбу. Ничего хорошего всё равно не выйдет.

Внутри меня всё обрывается, и на смену раздражения приходит такой гнев, какого я не испытывал к Насте никогда за все двадцать два года брака.

Мне хочется заорать на неё, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта дурь, вся эта спесь. Хочется приказать ей, чтобы она немедленно заткнулась, взяла себя в руки и пошла извиняться перед Ритой.

Я делаю глубокий вдох.

— Может быть, тебе, Настя, вспомнить, как мой отец был против нашей свадьбы? — говорю я медленно.

Настя замирает. Её лицо, даже обезображенное отёком, вытягивается.

— Вспомни, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, — вспомни, как тебя обижало это решение отца. И его слова о том, что мы не можем быть вместе. Вспомни, как ты плакала ночами, и ты теперь хочешь обижать точно так же свою будущую невестку?

Взгляд Насти вспыхивает чистой и незамутнённой яростью. На секунду мне кажется, что она сейчас бросится на меня с кулаками.

— Глеб, это совсем другое! — шипит она, брызжа слюной.

— Конечно, другое, — я всё же не могу сдержать в себе агрессию и зло усмехаюсь. — В этой семье хотя бы нет отца-алкоголика.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Впервые за двадцать два года нашего брака я позволил себе укорить её алкоголизмом её покойного отца.

Она, кажется, даже перестаёт дышать. Только по её здоровой щеке скатывается крупная, блестящая слеза. Она ползёт вниз, к подбородку, оставляя мокрый след.

И эта слеза почему-то меня не трогает. Совсем.

Не чувствую ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Не желаю я успокаивать капризы Насти, вытирать её слёзы, говорить, что я был неправ.

Я хочу сейчас быть не здесь, не в этой душной комнате, пропахшей лекарствами и обидой. Я хочу быть рядом с Ритой, которая в тени старой яблони кормит, возможно, моего сына.

— Я здесь не останусь, — сипит наконец Настя, и её голос срывается. — Не останусь. — Она медленно, как заведённая кукла, качает головой. — И тебе не позволю здесь остаться. Ты здесь другой. Совсем другой.

Я не спорю, потому что она права. Я действительно здесь меняюсь и мне самому от моих перемен, от моих новых, пугающих ощущений и чувств не по себе. Я слишком живой здесь.

— Пока ты собираешь вещи, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, — я пойду сам принесу свои извинения хозяйке этого дома.

Не потерплю от неё сейчас возражений. В моём взгляде, наверное, читается всё: и гнев, и разочарование, и эта новая, пугающая решимость.

И пока она не осознала смысл сказанных мною слов, я резко разворачиваюсь. Торопливо выхожу из гостевой комнаты, бесшумно прикрываю за собой дверь и шагаю по коридору к лестнице.

— Глеб!

Я замираю у верхней ступеньки лестницы. Оглядываюсь. Настя вышла за мной. Она стоит в дверях гостевой, придерживаясь за косяк. Такая маленькая, потерянная и одинокая.

Опять меня накрывает чувство вины перед ней. Опять трудно дышать. Опять я ощущаю себя уродом и подонком.

— Ты всё составишь мне компанию и вместе со мной извинишься перед Ритой и поблагодарить её за гостеприимство?

Я говорю ей это почти открытым текстом, чтобы она не смела сейчас отпускать меня одного к Рите.

Если она, как женщина, чувствует опасность в будущей сватье, то она должна переступить через чёртову гордость и пойти со мной. Потому что она моя жена. Потому что сейчас я особенно слаб и уязвим перед Ритой.

— Нет, — глухо отвечает Настя. — Я не буду перед ней унижаться.