Ну все, приплыли.

Я открываю рот.

И тут же понимаю, что не знаю, что сказать.

Горан смотрит на меня таким странным взглядом… не знаю… словно бы пустым. Вообще не понятно, что у него в голове.

Хотя, конечно, предположить можно.

И он ждет моего ответа.

Хотя я уверена, что он уже все понял — просто хочет услышать это от меня.

Я сглатываю.

— Да, — говорю я наконец, голос мой звучит глухо. — Никите четыре.

Тишина такая, что слышно, как Никита жует.

Он вообще не чувствует, что сейчас происходит за столом.

Горан медленно откидывается на спинку стула.

Не резко, не демонстративно, а просто… отклоняется назад, словно ему вдруг стало тесно.

— Яна, — говорит он ровно. — Ты сказала мне, что ему три.

Я киваю.

— Ну я… округлила, — и добавляю зачем-то. — Разница небольшая.

Вот это было лишнее.

Я понимаю это сразу же.

Он смотрит на меня так, будто я только что ляпнула что-то очень глупое.

— Для кого небольшая? — спрашивает он тихо.

Я опускаю взгляд в тарелку.

Так, ладно. Все уже.

Нет смысла больше рыпаться. Я не смогу выкрутиться, и я сама виновата.

Я набираю в грудь воздуха.

— Ладно, — выдыхаю я. — Ему четыре и он родился в сентябре. Дальше что?

Он молчит.

Долго.

Я вижу, как у него напрягается челюсть. Как пальцы медленно сжимаются на краю стола.

Он не злится.

Это хуже.

— Почему ты соврала? — наконец спрашивает он.

Я моргаю. А что, разве непонятно?

— Я не врала, — резко отвечаю я. — Я просто…

— Просто что? — перебивает он. — Сдвинула дату? На полгода?

Я молчу. Он правда не понимает?

— Зачем, Яна? — спрашивает он тише.

Его настойчивые вопросы ставят меня в тупик. Для меня ответ на поверхности, но, похоже, не для него.

Меня накрывает странным ощущением.

Похоже, что Горан ищет ответ совсем не там, где я его ждала.

И в этот момент Никита, до того сосредоточенно ковырявший вилкой еду, вдруг зевает — широко, громко, с чувством.

Я хватаюсь за это, как за спасательный круг.

— Ты, наверное, уже спать хочешь, — говорю слишком быстро. — Пойдем, почистим зубки, и я тебя уложу.

Я встаю, беру тарелку, стараясь не смотреть на Горана.

Нет, я понимаю, что от разговора никуда не уйти, но хочу хоть немного собраться с мыслями.

Чувствую на себе его взгляд.

Никита вылезает из-за стола.

— Ладно, пойдем.

Что странно, он даже не сопротивляется и не просит посмотреть мультики.

— Горан, спасибо за ужин, сейчас мы…

— Горан? — Никита поднимает на меня удивленный взгляд, а затем переводит его на Горана: — Тебя правда так зовут?

— Да.

Никита моргает. Потом хмыкает.

— Надо же, — говорит он задумчиво. — Прикольно.

— Что прикольного? — автоматически спрашиваю я, уже чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Ну я же Горанович. Почти как Горыныч, — хихикает сын. — Я раньше не слышал, чтобы кого-то так же звали.

Он улыбается. Для него это просто интересный факт.

Детская логика. Никакого подтекста.

Я чувствую, как у меня холодеют пальцы.

Медленно поднимаю взгляд.

Горан не улыбается.

Он вообще не двигается. Лицо как застывшая маска.

Словно кто-то нажал на паузу.

— Я не понял, Горанович — это что? — переспрашивает он неестественно спокойно.

— Это отчество. Никита Горанович, — с готовностью повторяет Никита. — Это от папы. Ну, как у всех.

Горан тупо смотрит в одну точку.

Никита поворачивается ко мне с вопросом:

— Почему он такой странный?

— Он просто из другой страны, у них нет отчеств, — торопливо отвечаю я. — Ну все, пойдем.

— Угу. Спокойной ночи, Горан, — говорит Никита.

Горан отвечает не сразу. Переводит на Никиту заторможенный взгляд.

— Спокойной ночи, — глухо отвечает он.

Мы чистим зубы, переодеваемся, я укладываю Никиту, он засыпает быстро — как будто ничего не произошло.

А у меня внутри все гудит.

Я сижу рядом еще минуту и смотрю на его лицо. Спокойное. Детское. Совершенно обычное.

А в голове у меня каша.

Реакция Горана… странная.

Ну, то есть… не знаю, чего я ожидала, но…

Точно чего-то другого.

Наверное, я ждала, что он спросит прямо, резко, в лоб — он ли его отец.

А он спрашивал… не то.

Почему я соврала.

Зачем сдвинула дату.

Как будто искал в этом совсем другой смысл.

И это странно. Непонятно.

И тут до меня доходит.

Господи…

Я скрывала возраст, чтобы он не догадался. Чтобы не подумал, что Никита его сын.

Но он… он даже и не думает, что Никита его сын!

Он даже не допускает этой мысли!

И это осознание настолько ошарашивает и выбивает из колеи, что я теряюсь.

Какого черта вообще?..

Ладно, Яна.

Хватит бегать кругами и гадать.

Сейчас ты все равно все выяснишь.

Я делаю вдох, встаю и медленно иду на кухню.

Горан стоит там же, где и был. Теперь он смотрит в окно.

Я останавливаюсь в дверях.

— Ты хотел что-то спросить? — говорю я осторожно.

Он оборачивается.

Лицо жесткое, слишком собранное.

Такое, какое у него бывает, когда он держит себя изо всех сил.

— У него отчество… Горанович? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я.

Он смотрит на меня в упор.

— Почему?

Я раздраженно выдыхаю.

— Может, потому что его отца зовут Горан? — говорю я.

Он медленно качает головой.

— Яна… — говорит он тихо. — О чем ты вообще говоришь?

У меня внутри что-то обрывается.

— В смысле?

Он делает шаг ближе. Останавливается.

— У нас с тобой не может быть детей.