330 год до Рождества Христова.

В царской палатке горели свечи. Александр аж подпрыгнул с ковра и, оттолкнув от себя наложницу, в нетерпении подскочил к Птолемею, когда тот вошёл внутрь.

– Узнал? – Глаза царя блестели, а на лице застыло выражение неподдельной озабоченности и тревоги.

– Узнал, – улыбнулся соратник.

Взмахом руки хозяин прогнал девушку и, увидев обожжённое лицо друга, велел слуге вызвать иатра (лекаря).

– Кто? – в момент эмоционального возбуждения Александр всегда был прям, категоричен и не терпел словоблудства.

– Барса… Бесс, сатрап Бактрии. Мы нашли грека-наёмника из его обоза. Он был еле живой, успел сказать лишь, что Бесс – убийца, а Барсанет – сатрап Архозии, наместник в Арии Сатибарзан и дарийский вельможа Набарзан согласились назначить Бесса гегемоном. – Птолемей чуть не проговорился, обманывая царя и назвав убийцей именно Бесса, хотя по сведениям уже мёртвого Патрона как раз он прямо в убийстве не участвовал.

Но это было уже неважно; главное, что тот самый Бесс, который знает о месте хранения второй Авесты, принял на себя персидское лидерство. Значит, возложив на него вину в смерти Дария, будет проще спровадить властителя к его поимке. Ложь. Но что поделать? Признав свою гегемонию, Бесс противопоставил себя царю Азии и тем самым стал вне закона.

«Александру так важно, кто убил Дария? Но какая разница, кто непосредственно орудовал акинаком? Пусть это будет бактрийский сатрап, коль именно он получил от этого выгоду», – так перед встречей с царём размышлял Птолемей, глядя, как в костре догорает папирус с записями Воруша.

Пока лекарь мазал лицо Птолемея снадобьями, Александр распорядился вызвать к себе своих военачальников и ближайших сподвижников. Все собрались. Царь не находил места, поняв, что основная армия остановилась в полуторадневном переходе, ожидая приказа о дальнейших действиях. Почтовые курьеры узнали об этом, когда сообщили командиру корпуса гетайров и начальнику гарнизона Филоте о гибели Дария.

Властитель был вне себя и приказал в ночь отправить курьеров назад, дабы передать Филоте приказ о скорейшем прибытии армии. Тогда он понял, что военачальник, он же сын Пармениона, находится под влиянием отца и намеренно остановил продвижение войск. После этого почти два часа решали, как действовать дальше: идти на восток за Бессом или всё же закончить поход? Главным доводом противников продолжения кампании было непонимание целей дальнейшей войны. Впереди – пустынные и небогатые земли. Опасность Бесса сугубо иллюзорна, так как он не пользуется влиянием нигде, кроме как в далёкой горной Бактрии. Армия устала и измотана. Кроме того, груз колоссальной добычи, что отягощает обозы начальников и солдат, как ржавчиной разъел их воинскую доблесть и стремление к ратным подвигам.

Птолемей молчал. Он выслушивал мнения и всё яснее осознавал, что и сам царь уже склоняется к остановке или как минимум паузе в войне. Довод о самозванстве Бесса был убедительней всего, так как даже если схватить его, нет гарантии, что другой самозванец не назовёт себя гегемоном. Кроме того, идти дальше, пока уже занятые территории не будут надёжно освоены, действительно неразумно: велик риск потери контроля и мятежей. «Сегодня малоизвестный Бесс оказался в центре внимания царя. Случайность это или нет, что он же ведает и об Авесте? – размышлял Птолемей. – Как так получилось? Словно какой-то рок предопределил такое невероятное совпадение. Я ведь всего лишь использую то, что само упало мне в руки. Неужто Таис права, и Авеста подсказывает путь к ней, и дело это действительно угодно богу зороастрийцев?»

– Птолемей, а ты чего молчишь? – отчаявшись достичь согласия в воинском совете, обратился царь к обессиленному другу. – У тебя был трудный день, но мнение твоё нам важно. Говори.

Присутствующие посмотрели на царского телохранителя. Тот встал и вышел в центр шатра:

– Не знаю, как остальным, но мне известно, что Азия не заканчивается в Парфии, где мы сейчас находимся. Однако перед нами царь Азии. – Он многозначительно взглянул на Александра. – А это значит, что оставшиеся земли должны признать его верховенство, и нам негоже сомневаться в необходимости этого. Конечно, Бесс – ничтожество, не стоящее даже стрелы критского лучника. Но! царь Азии теперь защитник всех её народов, и долг правителя – карать убийц, поднявших руку на его легитимного предшественника. Не захватив сатрапа, самозванца и убийцу Дария и не судив его прилюдно в Персии, нам не снискать поддержки даже в преданных пока Египте и Вавилонии. Не сделав этого, мы останемся захватчиками и будем бесконечно заниматься подавлением мятежей и бунтов. Кроме того, где гарантия, что мощные племена скифов и горских народов не сплотятся вокруг Бесса и он не покусится на то, чтобы стать наследником Дария? Он же его родственник, и это придаёт ему определённый вес в таком раскладе. Не сомневаюсь в необходимости немедленно пойти на восток и захватить нечестивца, разгромить остатки его сил, определив дальние пределы Македонской империи не ближе восточных границ Согдианы и Бактрии.

Наступила гробовая тишина. Апеллируя к личным амбициям Александра на паназиатское владычество, Птолемей автоматически поставил несогласие с продолжением похода на одну доску с предательством своего царя.

Властитель не смог скрыть улыбки восхищения, но паузу продолжал держать. Медленно поворачивая голову, он каждому присутствующему взглянул в глаза. Гефестион, Клит, Кратер, большинство других стратегов и командиров одобрительно кивали и высказались в поддержку услышанного. Некоторые представители старой аристократии задумчиво молчали.

– Повелеваю! – громогласно нарушил молчание Александр.

Присутствующие от неожиданности подняли головы, так как никогда ещё царь не завершал обсуждения в манере, больше свойственной монархам восточных автократий.

– Идём на восток! В Гирканию, Арию и, если потребуется, дальше! Любой, кто несогласен, должен сказать об этом здесь и сейчас. – Он опять обвёл взглядом приближённых. – Сегодня я это пойму. Но завтра, когда армия получит приказ, сочту отказ повиноваться воле за измену! Отныне я, царь Азии, своим крылом даю защиту народам нашей империи и признаю всех их богов богами Александра Македонского!

Ещё задолго до рассвета в путь двинулась процессия, сопровождающая тело погибшего Дария III для захоронения в Персеполь. Впереди её скакали глашатаи, оповещая всех о трауре, который должны блюсти селяне в знак скорби о кончине шахиншаха. А через сутки после проезда каравана с телом двигался обоз и созывал на собрание тех же крестьян, ремесленников и местную знать. Вельможи, раздавая монеты, повелевали окончить траур и праздновать воцарение нового властителя Персии и всей Азии – Александра Великого. Ораторы и артисты красноречиво рассказывали, как перед смертью последний Ахеменид назначил Александра своим преемником и законным шахиншахом.

На вторые сутки после произнесения царём подобия программной речи Филота привёл армию. А ещё через два дня на рассвете недалеко от царского шатра собрали несколько сот повозок, гружённых всяческим награбленным барахлом. Войска построили перед началом очередного похода в неизвестность, и солдаты гадали, зачем из телег выпрягли лошадей и верблюдов, если через час всем в путь. Тут появлялся Александр. Он лично, щёлкая вожжами по заду ездовой кобылы, выкатил огромную телегу, заваленную тюками, свёрнутыми коврами и ещё каким-то хламом, выпряг лошадь и прогнал её шлепком по крупу. Потом снял с себя пурпурную накидку, кинул её сверху цветастого тряпья. Протянул руку, и в ней тут же оказался факел, подняв который он огласил:

– Это телега с убранством моего шатра. Накидка тоже будет лишней. Так же, как и вся добыча, что тащит нас не к славе, а к комфорту праздной жизни. Мы двигаемся дальше! И я обещаю, что каждый, – он обвёл факелом ряды пехотных таксисов, – получит в Бактрии в два раза больше, только золотом! – и запалил телегу.

С разных сторон обоза солдаты агемы сделали то же самое. Ещё долго арьергарды могли видеть дым в тылу, а воины лишь тихо обсуждали, что «… золото, конечно, хорошо, но парчового халата всё равно жалко…»

Так закончилась греко-македонская война против персов и началась, по сути, личная война Александра за утверждение своего владычества во всей Азии, а то и во всём мире… Аппетит приходит во время еды.

С середины лета и до середины осени армия преодолела свыше пяти тысяч стадий, добравшись до Дрангианы31. Поход оказался невообразимо трудным. Поначалу Александр попытался пройти в Бактрию по северной, древней дороге, названной позднее Хорассанской и идущей через Копет-Даг и Маргиану. Осилив великую парфянскую пустыню Деште-Кевир, войскам пришлось перебираться через огромный горный массив Эльбурса32, чтобы попасть в прибрежную Гирканию. А за ней их ждала другая пустыня – Каракумы, смертельная – страшно, а потому для такой огромной армии непреодолимая – абсолютно. Благо гирканцы повиновались захватчику без особого сопротивления. Царь принял в дар от сразу сдавшегося (по сути, спасённого ложью Птолемея от гибели) Набарзана невероятно красивого евнуха Багоя.

Пока Александр развлекался с царицей амазонок Фалестридой и новым любовником, армия получила отдых, а военачальники решали, как быть дальше. И, как это часто бывает, решение за стратегов приняли обстоятельства – взбунтовалась Ария. Сатрап провинции Садибазан (также обязан жизнью Птолемеевой лжи) ранее был царём помилован и за сдачу провинции без боя оставлен в своей прежней должности. А приняв подобное великодушие за слабость, перебил малочисленный гарнизон македонцев и поднял восстание.

После того как утопили мятежников в крови, войска направились к Бактрии уже южным путём и к концу месяца митры33 покорили взбунтовавшуюся сатрапию полностью, основав на месте её столицы новый город – Александрию в Ариане34.

Именно там в один из вечеров Птолемей встретился с Филотой, командиром всего корпуса гетайров. Последний раз они виделись ещё в Экботанах. Тогда сын легендарного Пармениона на воинском собрании поддержал отца, высказавшись против дальнейшего продвижения на восток, однако вынужден был подчиниться большинству. И сейчас его конники вновь проявили себя как умелые и дерзкие воины. В этот вечер Птолемей прибыл из ставки Александра, что располагалась на 800 стадий южнее. Царь поручил соратнику передать командиру гетайров новый приказ и замысел использования кавалерии в предстоящем разгроме войска Арахозии, возглавляемого Барсаентом (третьим персом, выведенным Птолемеем из-под царственного гнева за убийство Дария). Первоначально все восемь конных ил и небольшой отряд из царской агемы должны были через два дня уже прибыть в основной лагерь. Но план изменился, и гетайрам надлежало рвануть напрямую к отрогам хребта Гиндукуш, дабы отрезать дорогу беглому Бессу. Несколько дней до этого продромы Воруша дознались, что бактрийский сатрап узнал о подходе Александра с юга и теперь убийца Дария намерен бежать на север Бактрии. Птолемей сам вызвался возглавить операцию, и царь сразу согласился, предчувствуя, что недовольный Филота может провалить дело.

Стеклянно желтел осенний закат, когда навстречу всадникам Птолемея выехал караул охранения из тройки гетайров. Солдаты Филоты ещё издалека поняли, что приближаются свои, но порядок есть порядок. Старший, в пурпурной накидке воина царской конной агемы, снял шлем и кивнул, приветствуя Птолемея:

– Радуйся, стратег!

Двое его подчинённых сделали то же самое, только молча. Сначала военачальник удивился, как солдат узнал его в платке, закрывающем лицо от пыли и солнца, но, разглядев рыжую бороду, понял: это был командир царских гетайров, что сопровождал Птолемея в то весеннее утро, когда тот прощался с Таис. Он откинул ткань и улыбнулся, вспоминая имя воина, которого чуть не обрёк на остракизм агемы за ненадлежащую выездку лошадей.

– Радуйся… Кебалин! Сейчас-то, надеюсь, твои скакуны подскинули жирок, пройдя пустыню Деште-Кевир? – Он подъехал ближе к наезднику.

На лице командира мелькнула растерянная улыбка, которая быстро сменилась то ли страхом, то ли нерешительным беспокойством, вызванным желанием что-то сказать в ответ. Он шумно выдохнул от волнения и смущённо вымолвил:

– Да, стратег. Я усвоил на всю жизнь твой урок… и благодарен за проявленное ко мне благородство. – Гетайр смотрел как-то странно, широко распахнув глаза, словно нежданно увидел человека, которого хотел встретить уже много дней, и вот внезапно это произошло.

Воин отправил обоих всадников назад, чтобы зажгли сигнальный костёр, предупреждающий о приближении царского посланника, а сам поехал рядом с Птолемеем, показывая дорогу в лагерь. Сначала двигались молча – все утомились за день.

Но когда Воруш чуть отстал, Кебалин подвёл лошадь почти вплотную к военачальнику и, повернувшись к нему, шёпотом произнёс:

– Стратег, я должен тебе признаться в подлости, которую совершил против тебя, и преступлении, что готовится против царя!

Птолемей удивлённо взглянул на командира. Тот глубоко дышал и явно пытался скрыть волнение, но подпрыгивание кончика рыжей бороды выдавало дрожь, что мелким тремором била его тело.

– Говори… – спокойно ответил военачальник.

Бородач оглянулся и после уставился на собеседника. Тот посмотрел назад: в десяти шагах ехали два продрома. Один, склонив голову, дремал; второй, прищурив глаза, устало смотрел вдаль.

– Воруш! – крикнул Птолемей. – Идите прямо, а мы с гетайром поднимемся на тот холм, – он показал рукой в сторону возвышенности справа. – Хочу посмотреть на прилегающую местность, пока не село солнце.

Пара всадников рысью поскакала в сторону и, чуть удалившись, опять перешла на шаг.

– Говори, – повторно велел военачальник.

Воин осторожно кинул взгляд назад и, собравшись с мыслями, поведал:

– В ту весеннюю ночь, когда я был назначен сопровождать тебя по Персеполю, Филота приказал мне не только охранять твою персону, но и проследить за Таис, к который ты ехал. Он сказал, что гетера с повадила царя поджечь дворец, используя какой-то тайный обряд, и царь приказал немедля выслать её в Египет. Поэтому мне надлежало выяснить, что́ вы вдвоём будете обсуждать и не замешан ли ты в её колдовстве. – Кебалин замолчал.

Жеребец и кобыла всадников спокойно шли рядом, словно были давно знакомы, и, периодически пофыркивая, вероятно тоже вели свой лошадиный диалог. Птолемей отпустил поводья, задумчиво размял затёкшие кисти рук.

– Продолжай, коль начал. Не бойся; обещаю, что с моей стороны твоё откровение не вызовет для тебя ничего плохого. Только скажи сначала, почему именно Филота тебе дал такое поручение – ты же тетрарх царской конной агемы и подчиняешься Клиту. – Сердце уже начало беспокойно ускоряться, и он чувствовал, как от волнения предательски зарделись щёки.

– Филота командует всеми илами гетайров, и большая часть воинов агемы – это его протеже, в том числе и я… поэтому не смог ему отказать. – Кебалин тяжело вздохнул. – Я слышал весь ваш разговор в комнате для купаний, где ты мылся. Там была в стене отдушина, я прокрался и стоял совсем рядом. Когда вы ушли в другую комнату, расслышал только обсуждение какой-то книги некоего погибшего Валтасара, хранящейся в Бактрии, и то, что ты обещал девушке найти её, не ставя в известность царя. Вечером того же дня Филота вызвал меня и допросил о выполнении своего поручения.

– И что ты ему рассказал? – Пытаясь оставаться невозмутимым, Птолемей даже рассеянно улыбнулся, демонстрируя некое равнодушие к рассказу, как это бывает, когда занятого человека отвлекают досужими сплетнями. – Только дословно. – Последняя фраза не удержалась и сорвалась с языка, сломав образ беспечного слушателя.

Но Кебалин был жёстким воином и не отличался особой эмпатией, поэтому тонкости человеческих эмоций распознавал с трудом и, соответственно, истинного состояния собеседника не почувствовал.

– Я рассказал, что вы обсуждали пожар, в том числе роль Таис в его возникновении. Что она возложила ответственность за это на каких-то других, нежели она, людей или силы. Сообщил о вашей любовной связи, но это Филоту интересовало не очень. Больше всего он расспрашивал про волшебную книгу Валтасара в Бактрии и про то, почему ты собираешься её найти без ведома Александра. Я ответил, что ничего больше не расслышал. Тогда он дал мне золотой дукат и приказал молчать, так как это дело касается царя, которому он всё доложит.

Птолемей пребывал словно в отупении чувств; всё вокруг потеряло реалистичность, а внутренние ощущения стали какими-то чужими. Во рту пересохло. Голову наполнил гул, такой вязкий и тугой, что даже мысли перестали метаться, перебивая друг друга, застыв в этой тягучей гулкости парализованного сознания. «Александр не простит, если поймёт мои манипуляции его желаниями и амбициями, тем более направленные на тайный розыск Авесты», – первая мысль, что смогла вылезти из ментально-чувственной трясины. «Прошло полгода, но царь ни разу не обмолвился о священных пергаментах и вообще не выказал в мой адрес ни одного упрёка. Сообщил ли Филота ему? И вообще, понял ли он, о какой книге мы говорили? Да и зачем на самом деле он поручил гетайру следить за нами? Что он задумал?»

– В том, что ты услышал, нет никакого секрета, и царя такие пустяки не интересуют вовсе. А втайне от него мы решили держать нашу любовь; тебе, надеюсь, известно особое отношение Александра к этой гетере. Ты просто не понял, подслушивая беседу. Но тем не менее почему ты решил рассказать мне об этом? – невозмутимо поинтересовался военачальник, взяв себя в руки и возобладав над вспыхнувшими эмоциями.

– Я воин, и мне противно быть шпионом. Тем более что ты поступил благородно, не доложив о моём недосмотре, чем уберёг от неминуемой кары и перевода назад в гетайры, под начало Филоты. Он очень мстительный, ничего не прощает.

Кони взобрались на холм. С вершины хорошо был виден гарнизонный лагерь, курящийся десятками костров в 20 стадиях на север. Справа горизонт изламывался нечёткой линией далёких горных хребтов, напоминающих спины эпических чудовищ, а на западе солнце только поцеловало бескрайнюю пустыню и небо, словно от смущения, вспыхнуло алым румянцем. Стало ощутимо прохладней.

– В любом случае благодарю, воин, за откровенность, – нарушил молчание Птолемей, делая вид, что непринуждённо любуется закатом. – И пусть содержание нашего разговора умрёт на этом холме.

– Пусть… – согласился Кебалин.

– А теперь говори, о каком преступлении против царя тебе стало известно.

Военачальник дёрнул уздечку и направил коня вниз по склону. Кобыла тетрарха сама пристроилась сбоку, обеспечив обоим парам возможность продолжить беседу.

– Сегодня перед моим убытием в караул ко мне пришёл перепуганный брат Никомах, что служит в первой иле. Вчера он был у… своего возлюбленного Димна. Тот, будучи во хмелю, рассказал, что завтра весь корпус должен направиться на соединение с остальной армией. Через три дня мы прибудем на место, и царя убьют. Димна склонил брата присоединиться к заговорщикам, но тот дал согласие только из страха, что в случае отказа его самого ночью заколют.

Птолемей натянул уздечку и остановил коня. Пристально уставился на собеседника: «По старому приказу корпус Филоты завтра действительно должен был направиться в ставку Александра. Только обычным солдатам, даже тетрархам, пункт назначения марша не может быть известен».

– Кто ещё участвует в заговоре? Из каких они подразделений?

– Никомах и Димна из первой илы, о других не знаю, – растерянно ответил Кебалин. – Я сказал брату молчать и никому больше об этом не говорить. Ты первый, кому докладываю. Ты приближённый царя.

Теперь эффект был обратным: все чувства обострились, как обнажённый зубной нерв. Мысли завертелись наперегонки, пытаясь привлечь к себе внимание, из-за чего в голове возникло подобие базарной перепалки: множество голосов одновременно что-то говорили, кричали, визжали, бубнили. Но воля недолго терпела эту вакханалию и быстро навела порядок, выстроив желающих высказаться в строгую очередь. И первой дала слово самой главной мысли.

– С этой минуты ты свидетель подготовки преступления против царя! – строго и официально произнёс военачальник. – Я, Птолемей Лаг, личный соматофилак35 Александра Третьего Великого, приказываю тебе следовать всем моим указаниям беспрекословно, несмотря на свои прежние обязательства, клятвы, присяги и обещания. Отступление от моей воли впредь и до момента суда или смерти заговорщиков приравнивается к пособничеству преступникам. Ты меня понял, тетрарх Кебалин?

Тот, похолодев от страха, ответил утвердительно и несколько раз мотнул рыжей бородой.

– О заговоре никому не говори. Я подумаю, что́ нужно предпринять, пока заговорщики далеко от царя.

Молча спустились с холма и, чуть ускорив шаг, стали нагонять продромов. Птолемей лихорадочно размышлял над дальнейшими действиями. Наиболее вероятным поводом для возможного заговора явились недовольство солдат и командиров продолжением войны, смысл которой для них становился всё менее и менее ясен, а также неприязненное отношение к царю, вызванное его благосклонностью к бывшим врагам – персам, кои для остальной армии таковыми так и остались. Непонятен и масштаб заговора: каков уровень должностей его главных вдохновителей? Получалось, что если заговор реален, то вести заражённое предательством подразделение в автономный поход крайне опасно. И как быть? Что сегодня сказать Филоте? «Филота. Зачем он следил за Таис… или за мной?» Угроза царю от потенциальных убийц смешалась с личной опасностью непосредственно от самого командира корпуса гетайров.

– Запомни этого человека, – неожиданно вымолвил Птолемей, кивнув в сторону всадника, что ждал их на дороге. – Его имя Воруш. В случае чего утром он передаст тебе мои указания. А сейчас скачи к своим – нас не должны видеть вместе.

Гетайр ускакал вперёд. К военачальнику подъехал улыбающийся Воруш:

– Осталось немного. У солдат уже сводит желудки от приносимого ветром запаха баранины, жаренной с чесноком.

Птолемей принюхался, но не почувствовал совершенно ничего нового, кроме еле уловимого запаха дыма. Зато услышал впереди смех, крик и какое-то оживление. Египтянин заметил это и опять улыбнулся:

– Никто не учуял, кроме Элия. Он у меня вроде собаки: имеет такой нос, что или спит отдельно от всех, или перед ночёвкой заставляет каждого помыться. – Продром засмеялся. – Уже третьи сутки воду экономим, солдаты специально, ради смеха, его подначивают, вот он и разозлился, сообщив, что чует божественные ароматы горячей трапезы.

От группы продромов отделился всадник, отъехав на несколько десятков шагов в сторону. В него полетели мелкие камни, что метнули специально для этого двое спешившихся товарищей, крикнув вдогонку:

– Замолчи, псина Элия! А то мы тебя самого сожрём, как барана, даже без чеснока с… – и дружный хохот утомлённых солдат заглушил окончание фразы.

Птолемей улыбнулся, но тоже вспомнил о еде, и навязчивая баранья нога с чесноком словно всплыла перед глазами, одурманив своим ароматом. Желудок заурчал так, что услышал и Воруш.

– Вот действительно собака! – рассмеялся военачальник. – Интересно, может, у Филоты пир, коль жарят баранину?

– Далеко не факт, – усмехнулся собеседник. – Просто Элия ничего вкуснее баранины со специями в своей жизни не ел, вот, может, и расписал то, что хорошо знает. А мы едем в лагерь гетайров Филоты? Десять дней назад, когда мы ночевали у фракийцев, мне мой бывший иларх сказал, что Филота искал египтянина знакомого с письмом. Он посоветовал меня, но тот, узнав, что я уже несколько месяцев в царской агеме, отказался.

– Ну, может, у него не получается совладать со своей наложницей-египтянкой?

Оба опять рассмеялись.

Заехав уже потемну в лагерь, военачальник сразу направился к палатке Филоты. Тот радушно встретил равного себе соратника царя, предложил ему помыться и отдохнуть с дороги, но Птолемей отказался, апеллируя к нехватке времени.

– К чему спешка? – усмехнулся Филота. – Мои воины уже готовы к выходу на соединение с армией. А тебе следовало бы хорошо отдохнуть – ты же завтра едешь дальше. Или какие-то иные планы? – И, словно что-то вспомнив, всплеснул руками: – Чуть не забыл, тебе письмо же! Три дня как прибыли курьеры из Вавилона, оставили всю почту для армии. На, держи, – он протянул тонкий кожаный футляр, запечатанный пергаментной наклейкой.

Птолемей сразу разглядел на ней личную печать Таис. Филота улыбался, явно понимая, от кого послание, но получатель спокойно сунул футляр в суму, пытаясь делать непроницаемое лицо. Командир гетайров ещё больше расплылся в улыбке, заметив, как товарищ переигрывает в равнодушие: почта приходила столь редко, что любое личное письмо было событием экстраординарным, а тут послание от возлюбленной, и не только…

– Я прибыл с новым приказом Александра, – пояснил Птолемей.

– Ну тогда присаживайся. Будем ужинать и заодно обсудим приказ. – Хозяин показал гостю место за столом, на который слуги вынесли жаренного с чесноком ягнёнка.

– Приказы не обсуждают, их исполняют, – между прочим заметил Птолемей, сев на походный стул и искренне удивившись остроте обоняния продрома Элия.

Благостная улыбка медленно стёрлась с лица Филоты, но вербально он на реплику не ответил. Налил вина, строго взглянул в глаза собеседнику:

– Итак, что Великий Александр приказывает?

– Мне надлежит взять под командование четыре илы гетайров и вместе с тетрархией продромов, что прибыли со мной, немедля двинуться на восток. А тебе – вести оставшуюся половину конницы в ставку царя на соединение с основной армией. Гетайры царской агемы также должны прибыть с тобой.

Филота выпучил глаза, его лицо пошло пятнами. Он сглотнул и, откашлявшись, тихо спросил:

– А… этот план обсуждался на воинском совете? И почему не посоветовались со мной? Ты привёз письменный приказ?

– Ты же знаешь, дорога дальняя и опасная, такие приказы передают устно. Есть лишь письменное указание, уполномочивающее меня огласить эту волю царя, согласованную с воинским советом. – Гость развернул и протянул свиток с прикреплённой царской печатью.

Хозяин мельком взглянул в документ, опёрся руками на стол и чуть не закричал:

– Почему опять не посоветовались со мной?! В корпусе фуража осталось на неделю, а провианта на десять дней. Куда и зачем идти на восток? Через месяц зима, а там пустыни и горы! Александру всё неймётся выловить этого Бесса? – Он, содрогаясь от гнева, уставился на Птолемея. – Или это кому-то неймётся попасть в Бактрию, а поимка Бесса лишь морковка перед носом царя? За что и зачем мы воюем в этих проклятых землях? Ответь мне, Птолемей.

Собеседник в принципе ожидал негативной реакции, но столь экспрессивного начала разговора он не предвидел. Вместе с тем фраза про Бактрию окончательно утвердила его в принятом решении.

– Мы все воюем за царя, за нашу империю, – диссонансом крику спокойно отреагировал Птолемей. – Армия устала, поэтому и принято решение половину гетайров оставить на отдых в ставке. Со мной пойдут лишь те, кого ты посчитаешь самыми сильными, здоровыми и способными ещё воевать.

Поняв, что сказал лишнего, Филота отошёл к краю палатки и отвернулся к окну. Тяжело дыша, там он посмотрел на звёзды, что, вероятно, подействовало умиротворительно, потому что спустя полминуты он вернулся назад.

– Прости меня за резкость, Птолемей. Но наш царь больше стал похож на персидского шахиншаха. Он отгородился от македонцев и эллинов, приблизив к себе невесть кого из местной знати. А посмотри, во что он теперь одевается. Армия же смеётся над этим театром! Вместо зубчатой тиары – красная широкополая шляпа с наверченным сверху бело-голубым тюрбаном. Нет, он ещё не стал носить кафтанов и пышных мидянских шаровар, но уже выходит на люди в пурпурной тунике с изображёнными ястребами и по-женски подпоясанный золотым кушаком, на котором болтается персидский акинак, причём ножны кинжала изготовлены из цельного самоцвета. Он погряз в роскоши, разврате и пьянстве. Он отказался от своего отца Филиппа, признав таковым египетского бога. Не печально ли Птолемей, тебе, македонцу, видеть это? – Филота сел напротив и устало посмотрел товарищу в глаза. – Не отвечай, не надо… Александр – великий полководец, и, надеюсь, история простит ему все эти слабости. Просто всё чаще им принимаются решения без учёта реальной ситуации и обстановки. – Военачальник замолчал.

Птолемею, конечно, не были по душе все эти перегибы с восточным заигрыванием и переодеваниями, но именно он во многом поспособствовал такому поведению царя. Ведь это была его идея – стать Александру «своим» для всех покорённых народов. Жаль только, что царь стал «своим» лишь по форме, а поэтому не ощущал меры и границ; как результат – всё скатилось к гротескной театральщине. С другой стороны, Птолемей, как и большинство македонцев с греками, был привычен к театру и его пышности, поэтому он не обращал внимания на царские заскоки. В конечном итоге демонстрация роскоши свидетельствует об успешных войнах и полководческих талантах великого царя.

Филота откинулся на спинку стула и продолжил:

– Ведь четыре илы – это восемьсот всадников и почти столько же обеспечивающего люда. Больше тысячи лошадей. Как ты собираешься кормить их в этих забытых всеми богами землях? Ладно, мы с собой возьмём запасов на два дня, хотя последний обоз доберётся не раньше чем через неделю. Всё остальное отдадим тебе. Но это плюс пять дней, а дальше? А начнутся холода? Двигаясь сюда, мы порой делали по два дневных перехода, не встретив ни одного человека, животного, растения выше колеса телеги или источника воды. Ты сам-то понимаешь, насколько этот приказ самоубийственен?

Птолемей всё прекрасно понимал. Особенно то, что нарушил приказ Александра и самовольно ввёл в заблуждения Филоту, отправляя его с половиной корпуса в ставку царя. Потенциальный заговор спутал все планы, да и состояние войска оказалось действительно плачевным.

– Мне близки твои переживания по поводу возвышения местной аристократии в ущерб родным грекам и македонцам. Но давай оставим эту полемику. Сейчас важнее закончить с Бессом, и неважно, где он: в Бактрии, Арахозии или сдох уже где-то в пустыне. Продромы изучили ближайшую местность и нашли места для пополнения провиантом. Дальше на восток и север начинаются более плодородные земли, есть множество поселений и даже несколько городов. Поэтому, надеюсь, сильного голода мы сможем избежать. Какие илы, ты считаешь, наиболее боеспособные?

– Предлагаю завтра, перед выходом, отобрать самых здоровых лошадей и гетайров, из них сформируем твои четыре илы. Заберёшь лучших тетрархов, а что касается илархов, то я бы советовал взять…

Ещё почти час военачальники обсуждали детали завтрашнего разделения корпуса и начало очередного похода. И уже собравшись идти в свою палатку, Птолемей вдруг обернулся у самого выхода:

– Филота, первую илу в полном составе забирай с собой.

– Почему? Она же как раз самая боеспособная, – удивился командир гетайров.

Птолемей задумался, наблюдая за реакцией товарища, и, улыбнувшись, ответил:

– Единица – моё несчастливое число. Пусть идут с тобой.

Выйдя из палатки Филоты, Птолемей направился к себе. Огромное тёмное небо привычно придавило сверху покрывалом миллиардов мерцающих звёзд. Он невольно поднял голову, уже не сомневаясь в ничтожности своей бренной жизни на фоне этой бесконечности мироздания и породившего его круговорота причин и следствий. Неоднократно, когда заворожённо глядел вверх, ему казалось, что его исконный дом где-то там, среди холодных и прекрасных звёзд, а здесь лишь временное пристанище или место ссылки… а может, исправления… или искупления?

– Стой! Пропуск! – Внезапный окрик часового вернул его на землю.

От неожиданности Птолемей чуть не упал, резко опустив голову и споткнувшись о кусок скальника под ногами.

– Я Птолемей, твой стратег. – Он остановился, давая солдату возможность осветить своё лицо небольшим факелом.

Продром узнал военачальника и отошёл в сторону, освобождая путь.

– Разбуди Воруша… Хотя нет, не надо, чуть позже. Я дам команду, когда ему зайти. Пока пусть отдыхает, – проговорил начальник и откинул полу своей палатки.

Внутри было тепло и горела масляная свеча. Птолемей сел за стол, достал лист папируса и перо с чернилами. Почти одновременно в другой палатке сделал то же самое и Филота: они оба писали реляцию Александру. Через час так же одновременно они и закончили, запечатав письма, только Птолемей – своей личной печатью, а Филота – печатью иларха шестой илы гетайров Байтона, умершего ещё неделю назад от какой-то кишечной хвори. Свою докладную Филота засунул в мешок с почтой, что стоял в его же палатке, а Птолемей вызвал к себе Воруша.

Они сели за стол, и хозяин, наклонившись почти к уху, тихо распорядился:

– Слушай внимательно и запоминай. Завтра возьмёшь десять всадников из своей тетрархии и летишь назад, в ставку. Это письмо, – он сунул свиток в руку продрому, – передашь лично царю Александру. Лично и только ему! Понял? – Воин утвердительно махнул головой. – Но с утра, когда будет строиться корпус, найди тетрарха первой илы, что встречал нас сегодня; его имя Кебалин, ты быстро его узнаешь по рыжей бороде. Передай ему дословно следующее: «Птолемей приказал. В день прибытия в ставку доложить Филоте рассказ брата». Повтори. – Воруш послушно повторил дважды. – Он тебя запомнил, поэтому, увидев рядом, сам поймёт, что ты от меня. Затем. Будучи в ставке, царь даст тебе, возможно, ещё поручения для Кебалина. Беспрекословно их исполнишь. Когда надобность в тебе отпадёт, заберёшь своих людей и двигайся на соединение с моими гетайрами. Маршрут нашего движения тебя известен, свой рассчитаешь сам. – Птолемей задумался.

– Моё общение с Кебалином должно быть тайным? – шёпотом уточнил командир разведчиков.

– Да, конечно! – словно опомнился военачальник. – Ни в коем случае не привлекайте к себе внимания. Завтра уедете тоже тихо и незаметно. Солдатам скажешь, что обычное задание на пару дней, и сначала скачите на восток, а уже миновав дальние караулы и скрывшись от их глаз, повернёте на юг, в ставку. Что ещё… Ни с кем не вступайте в контакт. Это письмо крайне важное. Оно из папируса, поэтому в случае опасности сожги его. Если так произойдёт, сам возьмёшь Кебалина и приведёшь к царю. Всё вроде. Теперь повтори с начала.

Воруш послушно изложил задание. Стратег одобрительно качнул головой.

– Самое главное: Кебалин обязан сообщить Филоте рассказ брата по прибытии в ставку. Добейся от него чёткого понимания этого. И ещё… пусть будет очень острожным.

На рассвете корпус построился в пешем порядке. Четверо предложенных Филотой илархов быстро отобрали сначала командиров тетрархий, а затем уже и гетайров. Также командиры проверили лошадей воинов и заменили забракованных на более здоровых и сильных. Пока длилась эта суета и неразбериха, Воруш нашёл Кебалина и чётко выполнил первое поручение.

– Куда это поскакали твои продромы так рано? – поинтересовался Филота, увидев лениво бредущих на восток десятерых всадников. – Мы-то через пару часов уже двинем в путь, а твоим илам ещё нужно собрать всё имущество и провиант. Да и вообще, я бы лучше на пару дней здесь задержался для слаживания подразделений. Они хоть и опытные воины, но плечо товарища нужно обязательно прочувствовать.

– Передовой дозор. Пусть потихоньку двигаются, оценят, что за местность нас ждёт дальше, – равнодушно ответил Птолемей, – да заодно и воду поищут на ближайшем маршруте, местных поопрашивают.

Он последовал совету многоопытного командира конницы и решил отложить выход основных сил своего отряда на сутки. После полудня отправил лишь группу продромов и авангард из второй илы, которую в полном составе забрал себе.

Уже вечером, когда убыл последний обоз Филоты с немощными, больными и ранеными, после всех забот, связанных с приёмом под командование крупного воинского формирования, Птолемей смог спокойно продолжить читать письмо от Таис. Свиток пергамента был испещрён мелкими значками египетского письма. Он опять удивился прозорливости подруги, которая знала о владении Птолемеем данным языком и, оказывается, сама неплохо могла излагать мысли с его помощью. В самом Египте, кроме некоторых жрецов, мало кто был грамотен, а найти таковых со знанием письма фараонов в македонской армии было уж совсем непросто. Поэтому ещё ночью военачальник понял, что пергамент с печатью на футляре приклеен повторно неспроста. Да и поиск Филотой египтянина тоже не случайность.

«Нашёл ли он переводчика? Уточнить бы у Воруша, тот наверняка знает своих земляков. У архиграмма Эвмена они точно есть, там множество грамотных мужей, но они в ставке. Если он отдал мне письмо, значит, скорее всего, уже прочёл…» – подумал Птолемей и с тревожным волнением зажёг свечу.

Особенностью иероглифического письма египтян являлось отсутствие гласных букв наряду с использованием логограмм и идеограмм. Признаться в любви или выразить иные чувства таким грамматическим набором непросто. Но Птолемей всё же сиял от переполнявших его эмоций, понимая: в значках мужчины и женщины, соединённых символами земли и воды, не продолжение рода, а символ любви и единения.

Он прочёл ещё раз первую, лирическую часть письма, с которой успел ознакомиться прошлой ночью, и достал из футляра второй лист. Внезапно чувства нахлынули на него с ещё большей силой, и в палатке словно возник незримый образ Таис. Мужчина закрыл глаза – лицо любимой девушки было почти осязаемо близко… Он даже разомкнул губы, настолько реалистичным казалось предвкушение поцелуя. Её дыхание, её запах… да, именно запах, он один реален, но Птолемей не стал прогонять наваждение, уносясь всей душой в ночь их единственного свидания. Лицо Таис снисходительно улыбнулось. «Мой Птолемей, – послышался в голове её нежный голос, – не забывай про хитон, что оберегает твоё тело. И читай молитву, она спасает твою душу».

Мужчина открыл глаза и ещё долго смотрел в темноту, ощущая незримое присутствие Таис. Потом взял второй листок папируса, поднёс его ближе и почувствовал еле уловимый аромат. Посмотрел на футляр – из него торчал кончик голубой ткани. Он медленно вытянул лоскут, и в голове его заиграла божественная музыка. Таис словно опять проступила из ночного мрака, представ пред ним в своей белоснежной тунике. Розовый жемчуг, тонкой нитью опоясывающий её гибкую талию, засверкал в отсветах свечи. Мужчина сидел заворожённо, не смея вздохнуть, чтобы не спугнуть эту чудесную игру разума, воображения, света и запахов.

Но как только первая мысль, тысяча которых проносилась мимо в его голове ежечасно, подала свой голос, весь мир вокруг мгновенно стал материальным: на столе горит обычная свеча; где блестел жемчуг, бликует висящий на стуле клинок его ксифоса; откуда проступал образ девушки, мерцает через неплотно закрытый полог полоска лунного света. Лишь аромат Таис, по-прежнему призрачный и волшебный, невидимой нитью удерживает ощущение реальности присутствия её рядом ещё несколько мгновений назад.

Птолемей попытался вернуть столь поразившее его состояние, но даже способ, как его добиться, ему был непонятен. Он взял в руки маленький платок из нежно-голубой ткани, поднёс его к лицу и счастливо улыбнулся: «Она, моя Таис…», однако, кроме возникших запаховых воспоминаний, ничего не изменилось. Привычно привлекая на помощь свой ум, он попытался выявить условия, при которых осознанное состояние невидимой связи с Таис проявилось столь чётко. Но смог лишь понять, что разрушило его, а не создало: какая-то мысль, причём какая – даже примерно вспомнить не получалось. И тут его разум, как говорится, подставил его же ум: «А какие свои думы ты вообще помнишь? Ты генерируешь их миллионы, но сколько из них имеют хоть какую-нибудь ценность? И кто на самом деле их думает, если тебе подавляющая часть результатов умственных усилий не нужна вовсе?!»

Птолемея бросило в жар! Он встал и несколько раз обошёл стол, пытаясь ухватить какую-то невероятно важную, но ещё не осознанную мысль, которая была вот-вот уже, где-то совсем рядом. Он даже вытянул вперёд руки и напряжённо раскрыл ладони, идя словно незрячий глухой, весь мир которого сконцентрировался на кончиках пальцев.

– А какая разница, что это была за мысль?! – вслух сам с собой начал размышлять он. – Любая мысль рушит эту невидимую связь. Я же не бредил и чётко понимал, что здесь, в этой палатке, нет Таис! Но её присутствие я ощущал! И делал это не посредством органов чувств… хотя они тоже как-то этому способствовали. Но тогда как? Значит, если эту связь разрушила мысль, то получается, непременным её условием является отсутствие мыслей? – Он сел на стул, потрясённый таким открытием. – Из этого следует, что, используя ум, я познаю окружающий мир, а если заставить его замолчать, то я смогу познать какой-то другой мир?

Птолемей вышел на улицу и, привычно взглянув вверх, сразу же сделал ещё более потрясающее открытие. Звёзды! Именно поэтому они так его завораживают и притягивают взор: при взгляде в эту бесконечность его голова пустеет, ум успокаивается и перестаёт генерировать мысли. В такие мгновения он начинает ощущать что-то неведомое и манящее к себе. Ему жаждется оставаться вечно в этом безмолвном состоянии, и любые звук, сигнал от органов чувств или телесные ощущения воспринимаются словно боль.

Простоял так с минуту, и эта телесная боль возникла: затекла шея. Военачальник опустил голову и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, посмотрев уже вперёд. В десяти шагах перед ним горел костёр, поддерживаемый часовым, и его пламя оказало столь же умиротворяющее воздействие. Сколько он простоял так неподвижно, определить было сложно; судя по слегка онемевшим ногам, минуты три. И стоило Птолемею только оторвать взгляд от огня, как сразу десятки мыслей бросились к нему, словно собаки, что ждали хозяйского внимания. Буквально секунд восемь он делал вид, что не замечает их, и это, кстати, помогло: почти все куда-то сами убежали. Но парочка всё же влезла в голову, и одна из них – «Надо дочитать письмо Таис» – вернула его к столу.

Эх, Птолемей! Если бы ты сейчас, находясь в очищенном от суетных дум состоянии сознания, не отмахнулся от второй мысли, не твоей, а услышанной от Таис: «Прочти молитву, что вышита на хитоне», то наверняка бы эта ночь стала для тебя не менее важной, чем та, что ты провёл с возлюбленной в Персеполе после дня весеннего равноденствия. Тем не менее из пережитого опыта военачальник вынес важный урок: его ум не только верный помощник, но и своенравный хитрец, ревниво прячущий от хозяйского внимания потаённую дверь в абсолютно иной, дивный мир.

Развернув пергамент со второй частью письма, Птолемей сначала не понял ничего из написанного: египетские иероглифы перемежались с арамейскими значками и буквами греческого алфавита. Но, подключив фантазию, сообразил, что в тексте действительно используются три языка и автор просто перетасовывает их лексические формы, сохраняя греческую грамматику.

Таис сообщала, что дорога до Вавилона заняла почти два месяца. Узнав, что троих воинов её охраны Никад вскоре отправит в Экботаны сопровождать почтовый обоз, она не выдержала и решила написать это послание. К середине лета девушка намерена быть уже в Афинах, а оттуда морем направиться, как и велел царь, в Александрию. По прибытии на место постарается отправить ещё одно письмо. Дальше подруга сообщала, что «Карун – золотая пристань», «там» указана биография «З.» и дата его рождения. Третий, последний, посланник прибудет спустя одну эру после смерти «З.»… Птолемей ещё раз перечитал отрывок, проверяя, правильно ли он интерпретировал трёхъязычный текст. Что под «там» подразумевается Авеста, под «З.» – Заратустр, он не сомневался; посланник – вероятно, пророк; но что значит «Карун – золотая пристань» и «одна эра», версий не было. Далее иносказания и аллюзии Таис были ещё более загадочными. Кое-как продираясь через них, Птолемей интерпретировал их так: она писала о некоем Сиддхартхе, которому Заратустр перед уходом лично передал факел истины, когда очередному пророку было всего 11 лет. Произошло это на севере Индии. Сейчас немногочисленные последователи этого пророка пока являются носителями чистой истины, так как почти через две сотни лет их вера ещё сияет сквозь религиозные формы. Небольшая община последователей Сиддхартхы проживает где- не то в Бактрии, в местности Бамиан, и если Бог сведёт Птолемея с кем-то из них, то ему следует пренебрегать этим даром, а всецело внять их советам.

Военачальник отложил письмо, размышляя над прочитанным. Потом достал перо и выписал ключевые моменты в своеобразный походный блокнот, сшитый из маленьких тонких кусочков жёлтого пергамента: «Карун – золотая пристань, Бамиан, Сиддхартха».

«Интересно, откуда Таис узнала это? Неужели в дороге ей встретился ещё кто-то из мобедов или мудрый дастур?» Он макнул перо в сепию и, припоминая разговор с девушкой, дополнил запись именами оставшихся в живых хранителей Авесты: «Мельхиор, Каспар». В этот же момент ему вспомнились и слова умирающего наёмника Патрона, который назвал себя «плохим учеником Мельхиора» и признал своим акинак, что воткнули в грудь царя Дария. Птолемей достал персидский кинжал, взвесил его в руке, размышляя о столь интересном совпадении: «Может, Патрон был знако́м с хранителем Авесты? Жаль, что мы так поздно нашли беднягу… Судя по реакции наёмника, кинжал, вероятно, подарок его учителя». Военачальник повернул клинок к пламени свечи, так как заметил на нём у самой гарды какую-то чеканку. Чтобы разглядеть клеймо, хотел взяться за лезвие, но пальцы сами разжались, и кинжал выпал из рук. Наклонился. В темноте под столом попытался нащупать рукоять, однако, прикоснувшись к лезвию, сразу отдёрнул руку – из пальца потекла кровь. Выругался. Пришлось опуститься на колени и залезть под стол со свечой. Акинак лежал лезвием в его сторону, и в отблеске пламени у основания сиял знак фаравахара.

– Хороший кинжал, – вслух произнёс Птолемей, – в руки не даётся и ещё заставил упасть перед ним на колени.

Убирая холодное оружие, притрагиваться к лезвию он больше не решился.

В конце письма Таис напомнила о своём подарке, который ему следует носить, и о молитве, что обладает силой преображения духа. Саму молитву Таис написала ниже на персидском языке и продублировала на греческом. Птолемей до этого ни разу не удосужился прочесть её текст, вышитый подругой на хитоне. И сейчас его опять словно что-то останавливало. Ему показалось, кто-то даже прошептал в углу палатки: «Не читай, не читай, не чита-а-ай…» Пламя свечи дрогнуло, тени на стенах зашевелились, и подволок шатра слегка качнулся, словно вздохнул. Мужчина отложил пергамент и опасливо огляделся, понимая умом, что это были всего лишь ветер и сквозняки. А потом, будто хотел обмануть кого-то, резко схватил письмо и под шум затрепетавшей от порыва ветра ткани палатки громко прочёл:

– Как наилучший владыка, так и судья, избираемый в согласии с истиной, утверждай силу действий, происходящих от жизни, проводимой с Благим помыслом, ради Мудрого пастыря бедных.

Полог на входе откинуло порывом в сторону, пламя свечи неистово заколыхалось, но не потухло. Тени запрыгали, причудливо гримасничая на пропитанном льняным маслом полотне. Птолемей улыбнулся и прочёл молитву ещё несколько раз, пока всё не стихло.

– … ради Мудрого пастыря бедных, – задумчиво повторил он последнюю фразу, глядя на свечу и не видя, как сзади его собственная тень разрослась почти на всю стенку, словно готовясь кинуться ему на спину. – Ничего не понятно, – в конце концов произнёс мужчина и свернул пергамент.

Тут же пламя потухло, и тень поглотила всю палатку. Птолемей почувствовал усталую ломоту в конечностях, веки отяжелели. Он с трудом перебрался на кровать, где почти мгновенно уснул.

А утром его разбудил один из илархов, которого военачальник назначил своим заместителем:

– Стратег! Вернулись трое продромов из авангарда. Они привезли местного жреца или вельможу, одноглазого старика. Он утверждает, что не слышал ничего про нового царя Азии, но ему известно о гибели Дария Третьего и возложении Бессом на себя титула Ардашира Пятого.

Птолемей взволнованно подошёл к заместителю:

– Ардашир Пятый? Ардашир – это первый из династии Ахеменидов, или Артаксеркс, как мы его называли. Получается, приняв царственное имя Артаксеркса, он назначил себя преемником персидского шахиншаха? – Военачальник ухмыльнулся, понимая, что теперь Бесс это не просто морковка перед носом царя, а его наиглавнейший враг, чьё пленение или гибель впредь станут неоспоримой целью последующего похода. – Новость нужно передать Александру. Подготовь курьеров, только не из продромов – их и так осталось немного. И приведи мне этого аримаспа.

Иларх гоготнул, оценив шутку начальника про мифических одноглазых людей, кои по версии Геродота проживали как раз где-то в этих краях.

В ожидании информатора Птолемей сел за стол и увидел на нём не убранное с ночи послание Таис. Взял его в руки и, с минуту подумав, переписал молитву в свой блокнот. Затем свернул оба листа пергамента, вложил их в кожаный тубус. Поднёс к лицу голубой платок – воспоминания тёплой волной прокатились по телу. Он улыбнулся и кусочек ткани тоже поместил внутрь, затем закрыл футляр и окунул его в расплавленный воск, дабы сохранить запах любимой как можно дольше, запечатав его в этом своеобразном ковчеге.

Полог откинулся, и в сопровождении иларха вооружённый продром из персов завёл в палатку худющего ветхого старика ростом чуть выше стола. В драном стёганом халате и огромном аляповато-цветастом тюрбане на маленькой голове он напоминал гриб-переросток. Дед явно был немощен, так как кособоко опирался на кривую палку, отполированную до блеска годами своего использования. Хозяин рукой показал на стул, и продром, одновременно выполняющий роль переводчика, подвёл к нему гостя. Тот сел; подслеповато озираясь по сторонам, снял нелепый головной убор и тут же почти исчез, лишившись как минимум четверти размера своей мелкой фигуры. А цветастый тюрбан на столе, в свою очередь, стал доминантой нехитрого интерьера палатки. Правда, почти сразу старик вернул на место символ своей социальной важности, предварительно пошкрябав макушку жёлтыми, как янтарь, закостенелыми ногтями.

Птолемей отставил свой стул подальше, разумно опасаясь вшей и чураясь нехорошего запаха, постепенно заполняющего палатку.

– Кто ты, старик, и что тебе известно про сатрапа Бесса? – спросил хозяин, рассматривая визитёра.

Продром перевёл вопрос и, вероятно, что-то дополнительно пояснил гостю, так как прозвучало имя военачальника, после чего дед удивлённо раскрыл свой единственный слезящийся глаз и одобрительно закачал головой. Второй глаз неизменно смотрел в пустоту, обезображенный мутным бельмом, пока его хозяин старческим голосом скрипел, беззубо шамкал и подобострастно вычмокивал свой ответ.

– Он мобед, – сообщил переводчик, – и одновременно старейшина местного арахозского племени. Уверяет, что почти пятнадцать дней назад через его селение проехал сам Ардашир Пятый, вошедший на трон Дария Третьего, погибшего в схватке с Александром.

Птолемей удивлённо-скептически приподнял левую бровь, пытаясь смотреть в единственный глаз старика, почти невидимый на тёмном морщинистом лице.

– Куда он направился и сколько с ним было войск? – уже сам спросил стратег, поняв, что вполне разбирает местный диалект персидского языка.

Старик ответил, что ему неведом маршрут движения царя, но судя по тому, что он был дарийским сатрапом в Горной Бактрии, вероятно, шахиншах направился в Бамианскую долину, так как это единственное более-менее проходимое место через Гиндукуш. А попасть в провинцию, миновав хребет, могут только горные парии, пронизывающие пространство, не ведая никаких преград. С ним отряд не меньше 500 всадников и ещё несколько тысяч пеших воинов, кои собраны из арианских, арахозских и дрангийских племён.

Военачальник расспросил старейшину о дороге к проходу через хребет и наличии на пути селений и рек. Получив разъяснения, он достал три золотых дарика и протянул один из них арахозцу:

– Эта монета – тебе за рассказ и за откровенность.

Старик беззубо улыбнулся, явно не рассчитывая на подобную щедрость крупного македонского вельможи.

– А эта, – он протянул второй дарик, – чтобы ты рассказал всему своему племени о самозванстве Ардашира. Потому что именно Бесс убил Дария, а Александр пытался спасти персидского царя. В благодарность шахиншах лично передал ему свою власть, о чём имеются бесчисленные свидетельства.

Тюрбан старика одобрительно закачался так, что его шея должна была вот-вот не выдержать и переломиться под тяжестью убора. Но мобед лишь внешне оказался немощным; пальцы его держали деньги крепко, а взгляд не отрывался от руки собеседника, где единственный глаз очень хорошо видел блеск третьей золотой монеты.

Птолемей протянул третий дарик. Старик схватил его пальцами, но хозяин не выпустил монеты. Старик испуганно опустил руку и заискивающе посмотрел в глаза.

– Мне нужны два проводника до этой Бамианы и подробные ответы на ещё несколько вопросов. – Военачальник положил дарик на стол перед мобедом.

Старик улыбнулся, и тюрбан опять одобрительно закачался, при этом монета как-то незаметно сразу исчезла в его кулаке.

***

На рассвете третьего дня пути Воруш домчался до ставки Александра. Личная печать Птолемея на футляре с письмом и настойчивость командира продромов возымели действие – о курьере доложили царю, и он принял его в своём шатре сразу после завтрака. Воин хорошо был знаком властителю, так как ещё летом Птолемей лично его представил как перспективного командира, весьма образованного мужа и своего верного помощника. Царь оказался весьма благосклонен к египтянину и велел секретарю Эвмену присмотреться к бывшему служителю культа Птаха, знатоку астрономии, математики, географии и топографии.

Александр несколько раз прочёл полученное письмо.

– Что Птолемей велел передать на словах? – первое, что он уточнил у курьера, изменившись в лице.

– В случае если письмо довезу в сохранности – ничего. Если его пришлось бы уничтожить при угрозе, то мне надлежало найти Кебалина и лично привести его к тебе, мой царь.

– Ты добрался за два дня. Значит, Филота прибудет… завтра, – вслух размышлял Александр. – Позови Гефестиона, – распорядился он кому-то из своих пажей. – Ко мне никого не пускать. И уведи Багоя – не следует нервировать моего друга и провоцировать ревность.

Молодой паж скользнул за тяжёлый полог спальной части царского шатра и вывел оттуда персидского евнуха, любимца Дария, а теперь Александра. На улице послышались команды гипаспистов, требующих от слуг покинуть охранную территорию.

– Воруш, с этого момента ты всецело подчиняешься Гефестиону, – сообщил властитель, когда в шатёр вошёл ближайший друг и соратник царя. – Будь в своём расположении, чтобы он мог немедленно тебя найти. Всё, иди. И не подведи меня.

Продром вышел, ощущая на своей спине взгляд обоих военачальников.

Следующей ночью Воруша разбудил посыльный от Гефестиона, который сообщил о прибытии авангарда в составе первой илы вместе с Филотой. Продрому немедленно, пока темно и неразбериха, следует найти Кебалина и уточнить, выполнил ли он поручение Птолемея. Он исполнил приказ, и к утру Гефестион доложил Александру, что Филота знает о заговоре ещё со вчерашнего полдня.

Царь вопреки традиции не вышел с утра перед прибывшими гетайрами для их приветствия. Он безвылазно находился в шатре и был мрачен: Филота при их вечерней встрече промолчал. К обеду продрому приказали тайно увидеть рыжебородого тетрарха и передать приказ, чтобы он поинтересовался у своего командира о том, сообщил ли тот царю о заговоре. И ближе к вечеру, находясь с Филотой и другими приближёнными в бане, Александр уже знал: его командир корпуса гетайров, сын самого доблестного военачальника его армии Пармениона, больше суток точно знает о подготовке убийства своего царя… и молчит. Тогда продрому было поручено сообщить Кебалин, немедленно бежать к арсеналу и сообщить о заговоре его хранителю – Метрону. Не успела взойти первая звезда, как главный оружейник уже доложил царю об услышанном.

Судьба Филоты была предрешена. В ходе дальнейшего следствия никто из заговорщиков этого имени не назвал, но военачальник попался в расставленную ему ловушку. Понимая, что Филота несёт явную угрозу лично Птолемею, последний использовал неприязнь командира гетайров к царю. А учитывая подозрительность Александра, недовольство «старой гвардией» Пармениона и открытую оппозицию со стороны его сына, Птолемей просто сообщил царю в письме о вероятном заговоре и возможной причастности к нему обоих. Но чтобы не возводить на товарища напраслину, он предложил проверить эти подозрения простым как мир способом – тривиальной провокацией. Были ли Филота виновен? Неважно. Он не доложил о заговоре, значит, не был против смерти царя, – однозначно виновен!

А сам Птолемей решил не присутствовать в это время в ставке, дабы не провоцировать Филоту к возможным откровениям на свой счёт. Он расписал в письме, как лучше действовать Александру, и двинулся на восток, тем самым исключив себя из списка обвинителей заговорщиков.

Филота пытался оправдываться, но, подвергнутый по приказу царя нечеловеческим пыткам, признался в намерении убить его. Через некоторое время воинское собрание осудило военачальника, которого по македонской традиции закидали камнями. Спустя пару недель в Экботанах зарезали и его отца, прославленного Пармениона. В ознаменование своего спасения Александр велел основать на месте ставки Александрию Профтасию36, что с древнегреческого переводится как «Упреждение». Ворушу царь повелел остаться в ставке при архиграмме Эвмене, посчитав, что двигаться одиночным немногочисленным отрядом невесть куда навстречу Птолемею опасно. Неразумно терять столь образованного, опытного и умелого мужа, когда в канцелярии полно работы для его светлой головы.

В последний месяц осени, собрав гарнизоны, занятые подавлением мятежа в Арии, огромная армия двинулась дальше на восток. Растянувшись на многие километры в узких долинах, ущельях и теснинах, к середине зимы изнемогшее войско покорило Арахозию и достигло предгорий хребта Гиндукуш. По дороге основывали очередную Александрию, на этот раз Арахозскую37, где Александр получил от Птолемея донесение о бегстве Бесса на север, в Бактры. Новость нехорошая – придётся всё же преодолеть заоблачные вершины Гиндукуша. Но верный соратник уже разведал наиболее оптимальный маршрут и нашёл проводников, которые проведут армию через горы после открытия весной перевалов.