Макар

Мерседес Макса плавно скользил по асфальту, оставляя позади городскую суету. Я прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые пейзажи. В ладони зажат телефон — этот проклятый прямоугольник с последним, навсегда застывшим сообщением: "Вы не можете отправить сообщение...".

— Ты хоть немного привёл себя в порядок? — голос Макса вырвал меня из воспоминаний.

Я медленно повернул голову, встречая его оценивающий взгляд. Его пальцы постукивали по рулю в такт какой-то песне, но я не слышал музыки — только гул в ушах и противный привкус вчерашнего виски.

Рука автоматически потянулась к лицу, нащупывая щетину. Три дня. Три дня я не брился, не спал нормально, не мог заставить себя есть. В сауне отмылся от липкого пота и перегара, но зеркало всё равно показывало незнакомца — впалые глаза, резкие морщины у рта, бледную кожу.

— Достаточно, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что выгляжу как живой труп.

Макс припарковался у знакомых кованых ворот. Его пальцы замерли на ручнике.

— Ну, смотри... - он повернулся ко мне, и в его глазах читалась редкая серьёзность. — Если там начнётся ад, звони. Не раздумывай. Вытащу, даже если придётся эти самые ворота ломать.

Я кивнул, сжимая ручку двери. В груди что-то болезненно сжалось, не страх, нет. Скорее, странное предчувствие, что за этими воротами меня ждёт не просто дом. А целый новый мир, где всё ещё есть она, но где я больше не имею права называть её своей.

Дверь автомобиля открылась с тихим щелчком. Я вышел, и первый же глоток свежего воздуха обжёг лёгкие.

Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Дом встретил меня той же торжественной тишиной, что и всегда — только теперь она казалась гнетущей. Мраморный пол холла блестел холодным блеском, отражая моё искажённое изображение — сгорбленную фигуру с взлохмаченными волосами.

Ключи звякнули, упав на массивный дубовый столик. Звук эхом разнёсся по пустому холлу. И вдруг...

— Макар?

Голос, от которого кровь застыла в жилах. Медленно, будто боясь, что это мираж, я поднял голову.

Она стояла на середине лестницы, застыв в неловком движении — одна рука на перилах, в другой моя старая копия "Мастера и Маргариты". Именно эту книгу она брала у меня тогда, когда мы ещё лежали в обнимку по воскресеньям, а я притворялся, что не замечаю, как она загибает уголки страниц.

— Ты... - её голос дрогнул, пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели. — Ты вернулся.

Я открыл рот, но слова застряли где-то между рёбрами, колючим комом. Боже, как она изменилась. Всего неделя, а её лицо. Те самые щёки, которые я целовал под утро, теперь ввалились; синева под глазами контрастировала с мертвенной бледностью кожи; даже её волосы, всегда такие ухоженные, были собраны в небрежный хвост, словно ей было всё равно.

— Да, — я выдавил из себя. — Вернулся.

Тишина повисла между нами, густая, как сироп. Я видел, как солнце ярко светило в окно, как её пальцы нервно перебирают страницы книги, как пульсирует жилка на её шее...

— Родители в саду, — она вдруг бросила, резко отвернувшись. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражное окно, упал на её профиль, и я увидел — нет, мне показалось? — дрожание ресниц. — Они... ждут тебя.

Не дав мне шанса ответить, она стремительно поднялась по лестнице, её босые ноги бесшумно скользили по мраморным ступеням. Только когда её фигура растворилась в полумраке второго этажа, я разжал кулаки, обнаружив на ладонях кровавые полумесяцы от ногтей.

Остатки её духов — лёгкий аромат ванили — ещё витали в воздухе. Я закрыл глаза, вдыхая его, как утопающий глоток воздуха. Потом резко развернулся и направился в сад, к отцу и Светлане, к притворному благополучию, оставив в холле частичку себя — того Макара, который когда-то был для неё просто Артёмом.