Я не сплю всю ночь.

Лежу на кровати, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной иногда скрипит диван. Он тоже не спит. Ворочается, вздыхает, иногда встаёт, ходит по гостиной. Я слышу его медленные, тяжёлые шаги. Как вчера на террасе. Как сегодня в спальне.

Под утро я проваливаюсь в какое-то липкое, тяжёлое забытьё. Мне снятся фьорды. И топор. И снег, который падает на голую спину. А потом я просыпаюсь от того, что за окном уже серо и кто-то возится на кухне.

Девочки.

Я встаю. Смотрю на себя в зеркало — глаза опухшие, под ними синие круги, на щеке след от подушки. Выгляжу как персонаж фильма ужасов. Надо бы умыться, привести себя в порядок, но сил нет даже на то, чтобы дойти до ванной.

Я натягиваю халат и выхожу в коридор.

Эмма и Лив сидят за кухонным столом. Перед ними стоят тарелки с овсяной кашей, которую они ненавидят, но едят, потому что папа сказал, что это полезно. Эспен стоит у плиты, спиной ко мне. На нём серая футболка и домашние штаны. Волосы мокрые — он уже принял душ. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи. Он знает, что я здесь.

— Мама, — Лив поднимает на меня глаза. — Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, доченька, — говорю я. Голос хриплый, как после болезни. Выдавливаю из себя кривую усмешку. — Ты прямо дипломат.

— Правда, мам, — Эмма смотрит на меня оценивающе. В её взгляде скользит какое-то холодное наблюдение. Она сканирует меня, как рентген, ищет слабые места. — У тебя глаза красные.

— Бессонница. Надо меньше кофе пить, — пожимаю плечами.

Эспен поворачивается. Медленно. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его лицо. Перед глазами мелькают кадры. Он и та рыжая женщина, он и его взгляд на мне в спальне, он, рубящий дрова на улице в снегу.

Это похоже на какую-то дешевую мелодраму, но это моя жизнь. Всё это было вчера. Несколько часов назад. И всё это перевернуло наш брак. И теперь я должна как-то вариться в этой новой реальности.

Эспен берёт чайник, наливает кипяток в кружку. Не смотрит на меня. Так ни разу и не поднял на меня глаз. Злится? Стыдно? Или ему всё равно? Считает, что вчерашнее ничего не изменит между нами?

Что я побешусь, как обычно, и всё закончится. Жизнь войдёт в привычную колею?

— Кофе? — спрашивает он.

— Да.

Эспен ставит кружку передо мной. Чёрный кофе, без сахара. Именно такой как я люблю. И молчит. Стоит, опершись руками о столешницу, и смотрит в окно. На снег, который всё идёт и идёт.

В кухне воцаряется гнетущая тишина.

Девочки переглядываются.

— Мы пойдём гулять, — говорит Эмма решительно. — Пока снег не растаял.

— Снег в декабре не тает, — замечает Лив.

— Помолчи.

Они встают из-за стола, убирают тарелки в посудомойку, надевают куртки, шапки, варежки. Всё это время Эспен не двигается. Стоит у окна и молчит. А я прислушиваюсь к тому, как наши дочери собираются гулять.

Я медленно сажусь за стол и смотрю на его спину. На широкие плечи под серой футболкой. На руки, которые вчера сжимали топор. На его шею, которую я столько раз целовала… Всё это было ложью?

Неужели после того, как он бывал со мной, он проводил время и с другими женщинами? Или вчерашняя новая коллега — первая в его коллекции? Но нет же. Я ведь слышала разговоры двух девушек. Они обсуждали моего мужа и его горячее поведение в постели. Это не могло быть ошибкой.

Я слышала. Своими ушами слышала всё.

Ну и как я могу не верить в это?

— Пока, мам, — Лив чмокает меня в щёку. Губы у неё холодные.

— Пока, — Эмма кидает на меня короткий взгляд, и я читаю в нём: «Мы поговорим, когда вернёмся».

Дверь хлопает. Наступает тишина.

Мы С Эспеном одни в кухне.

Я делаю глоток кофе. Горчит. Как вчерашний вечер.

— Эспен, — начинаю я со вздохом. — Нам нужно поговорить.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах я вижу усталость, но и какую-то твёрдую решимость. Вчера там этого не было.

— Да, — говорит он. — Нужно.

— Я думала всю ночь.

— Я тоже.

Он садится напротив меня. Складывает руки на столе. Смотрит прямо в глаза. Так, что мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Мы должны что-то решить. И я точно не буду мириться с тем, что случилось.

Я не хочу гадать, не хочу мучиться подозрениями. Слишком яркие улики. Всё указывает на то, что он лгал мне. А это не то, на что я соглашалась, когда мы заключали наш союз. Это не то, о чём я мечтала, когда бросала свой город, свои планы… всё бросала ради него.

— Я не знаю, как нам быть дальше, — говорю я. Каждое слово даётся с трудом. — Но я не могу... я не могу делать вид, что ничего не случилось.

— Ничего не случилось, — спокойно говорит он. — Ты придумала то, чего не было.

— Я не придумала! — возмущаюсь я горько. Глубокий вдох. Выдох. — Я видела. Может, для тебя это ничего, а для меня...

— Что для тебя? — перебивает он твёрдо. — Поцелуй в щёку? Дружеское объятие? Это для тебя измена?

— Это для меня ложь! — я стучу ладонью по столу.

Кружка подпрыгивает. Кофе расплёскивается. Но я даже не подрываюсь, чтобы вытереть. Я смотрю только на него. И чувствую, как меня выводит из себя его невозмутимость. Как он может быть таким ледяным айсбергом, когда мы обсуждаем такие вещи?

— Она моя коллега, — он говорит так, будто объясняет ребёнку, что два плюс два — четыре. — И Ингунн замужем. Она благодарила меня за помощь. Вот и всё.

— А девушки за спиной? — я уже не сдерживаюсь. Голос звенит от напряжения. — Их шёпот? «Горячий в постели»? Это тоже «ничего»?

Он молчит. Смотрит на меня. Сжимает челюсть так, что по скулам идут желваки. Он злится, но привычно глушит в себе эмоции. Разжимает. Вздыхает.

— Я не знаю, кто это сказал, — говорит он наконец. — Но я знаю, что это неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я ни с кем не спал. Кроме тебя.

Я смотрю на него. На этого человека, который говорит такие слова спокойным голосом, как будто обсуждает погоду. И я не могу поверить ему. Не могу. Я ведь не сошла с ума. Я слышала. И видела.

А он пытается навязать мне, что всё это плод моего воображения. Что я надумываю то, чего нет. Это дикость какая-то. Всё ведь очевидно. Ясно.

— Я не могу так жить, — шепчу я. — Я не могу постоянно сомневаться. Постоянно думать, где ты, с кем, почему задержался.

— Тогда не сомневайся.

— Это не так работает!

Он встаёт. Подходит к окну. Стоит ко мне спиной, снова смотрит на снег. Мне даже кажется, что он сейчас просто выйдет из кухни и оставит меня наедине с моими мыслями и сомнениями.

— Алина, — говорит он твёрдо. — Я не дам тебе уйти.

Я замираю.

— Что?

Он оборачивается. Смотрит на меня. В его глазах читается что-то такое тёмное, холодное, первобытное, от чего у меня мурашки бегут по спине.

— Ты слышала.

— Ты… ты не можешь меня удержать, — выдыхаю я. — Мы не в средневековье живём. Я свободный человек. Если я захочу уйти — я уйду.

— Я не подпишу документы.

— Что?

— Ты слышала.

Он делает шаг ко мне. Подходит. Я вжимаюсь в стул под его пристальным, холодным взглядом.

— Эспен, это безумие. Ты не можешь...

— Могу, — он упирается одной рукой в стол, а второй в мой стул. Смотрит сверху вниз в мои глаза. — В горе и в здравии… Пока смерть не разлучит нас. Помнишь? Ты обещала.