Дохён лежал на матрасе в своей комнате и смотрел в потолок. Раны в душе, оставленные прошлой ночью и разговором с Харой, нестерпимо болели.

Утро медленно втекало через незашторенное окно. Первые робкие лучи солнца освещали разбросанные по полу вещи. Дохён повернул голову, чтобы нащупать телефон, лежавший где-то рядом. Он замер на долю секунды, рассматривая, как мельчайшие частицы пыли клубились в тусклом свете осеннего солнца. Они были будто застигнуты врасплох в безмолвном вальсе, и Дохён коснулся холодного пола ладонью, почувствовав шершавую структуру досок. Телефон нашёлся чуть выше. Дохён разблокировал экран и посмотрел на время: почти половина седьмого. С учётом того, что лёг он около четырёх, это был успех.

Дыхание Дохёна было ровным, но внутри каждый вдох отзывался скрежетом, как плохо смазанный механизм. В ушах до сих пор звучали слова Хары, врезавшиеся в память ржавым гвоздём и оставшиеся там, не позволяя ране затянуться.

«Не тебе решать, кого я буду любить и кем стану».

Безжалостная правда, которую он не готов был принять.

Он медленно сел, откинув одеяло в сторону. Тело сопротивлялось, для каждого движения приходилось прикладывать усилие. Когда Дохён провёл ладонью по лицу, лёгкая щетина кольнула пальцы. Нужно было побриться.

Дохён прислушался.

За стеной было привычно тихо. Но сейчас тишина лежала тяжёлым покрывалом, и в этой тишине не ощущалось покоя – она была затишьем перед бурей, тревожным и гнетущим. Хара была дома, он знал это, но спокойнее от этого ему не делалось.

Поднявшись, Дохён потянулся и ощутил холод пола. Взяв футболку со стула, он сделал шаг к двери и остановился, заметив в зеркале на дверце шкафа своё отражение. Дохён окинул себя взглядом и вздохнул.

– Паршиво выглядишь, – констатировал он, натянул футболку, растрепав волосы ещё сильнее, и вышел в коридор.

На кухне Дохён делал всё на автомате: повернул кран, набрал воды, закинул капсулу в кофемашину, подставил кружку. Горький резкий аромат заполнил пространство. Дохён глубоко вдохнул и посмотрел в окно, сложив руки на груди.

Когда кофе был готов, Дохён вышел на террасу и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Доски пола безучастно скрипнули под его весом, и, когда он снова открыл глаза, взгляд его устремился к стене: там, где вчера исчез дух, всё ещё мерцал полупрозрачный отпечаток – Унмёнэ Пакви. Оно бледно светилось предвестником надвигающейся беды.

Подойдя ближе, Дохён ощутил вибрацию, словно от стены исходила пульсация, и где-то внутри, между деревянными балками, билось сердце того, кто пытался прорваться наружу. Дохён осторожно коснулся символа кончиками пальцев, и дрожь усилилась, пронзив руку до самого плеча так внезапно, что пришлось отдёрнуть её.

Печать слабеет, а между ним и Харой образовывается зияющая бездна, готовая поглотить их обоих.

Звук открывшейся двери вывел Дохёна из гипнотического созерцания метки. Он не обернулся, услышав тихие шаги в гостиной, но знал, что Хара стояла там сейчас. Она не переступала порог террасы, будто боялась нарушить тишину и не знала, как начать разговор после вчерашнего. Дохён, если честно, тоже не знал, но делать вид, что ничего не произошло, как обычно это бывало после мелких склок и споров, не получится.

Он замер на мгновение, не в силах вымолвить ни слова: у него не было новых аргументов, не было утешительных фраз, не было надежды, которую можно предложить, чтобы склеить разбитое. Дохён сам нуждался в точке опоры. Отпив остывший кофе, он развернулся и прошёл на кухню мимо застывшей сестры.

Не произнеся ни слова, Дохён достал ещё одну кружку и поставил её на стол. Хара не двинулась, продолжая стоять на границе между коридором и гостиной. Дохён же открыл холодильник, достал яйца, зелёный лук, остатки кимчи.

– Прими душ, – бросил он через плечо, склонившись над ящиком с рисом. – От тебя несёт лисом.

В его голосе не было злости, лишь усталость. Лезвие слов Хары всё ещё оставалось в груди, но пока Дохён ещё мог держать оружие в руках, дышать и принимать решения, он не допустит, чтобы Хара исчезла в той пропасти, что разинула беззубую пасть между ними.

Привычным движением Дохён переложил крупную жемчужную крупу в миску рисоварки и поставил её под кран. Промыв несколько раз рис, он положил ладонь сверху него и набрал воды так, что она покрывала его руку. Приготовить завтрак казалось сейчас отличной идеей, словно от этого мир вокруг не расползётся окончательно по швам, и вместе с ним – семья Дохёна, его долг и та ускользающая уверенность, что он всё ещё может что-то контролировать.

В кухне было свежо. Дохён наклонился к плите, включил одну конфорку и поставил на неё сковороду, потом вернулся к столу, где уже стояла миска с взбитыми яйцами для омлета. Он методично отмерил соевый соус, влил его в миску, перемешал всё ещё раз и вылил смесь на сковороду. Пространство наполнилось уютным шипением и знакомым ароматом.

Хара появилась на пороге кухни одновременно со звуком кофемашины, когда последние капельки свежесваренного кофе упали в кружку. Она настороженно наблюдала, как Дохён накладывает рис в пиалы, как аккуратно перекладывает омлет на тарелку и нарезает его. Дохён делал вид, что не замечает взгляда сестры, но видел всё.

– Садись, – он кивнул на стол и проследил, как Хара медленно опустилась на стул, поправив волосы.

Напряжение всё ещё висело между ними оголённым высоковольтным проводом, и нарушало его только лёгкое постукивание ложек и палочек о тарелки. Дохён сел прямо, зажав кружку в ладонях.

– Мы с тобой всё равно семья, – его голос прозвучал тихо. – Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я буду рядом.

Хара подняла на него глаза и медленно кивнула. Дохён заметил, как её плечи чуть опустились. Они семья. И он не отдаст свою единственную сестру каким-то там существам из мира духов.

– Сегодня я не смогу подвезти тебя. – Дохён отставил кружку с недопитым кофе и встал. – У меня есть срочные дела.

– Хорошо, – Хара растерянно проводила его взглядом.

Вот только Дохён ещё не придумал, какие дела ждали его. Кроме очевидного: нужно было найти Джуна.

Утро медленно расползалось по улицам Сеула, пока Дохён бездумно вёл машину. Лучи солнца скользили по холодному стеклу небоскрёбов, отблесками устремляясь в низкие пролёты переулков, разливая по ним драгоценные капли золота. Дохён не сразу понял, где оказался, но, заглушив машину, вышел на улицу и посмотрел в сторону переулка, который вёл не куда-нибудь, а к дому Сонджу.

Он не звонил заранее, не предупреждал о визите, поэтому не знал, дома вообще Сонджу или же нет. Дохён остановился в нескольких шагах от лестницы, ведущей к двери, и глубоко вдохнул свежий и одновременно умиротворяющий воздух, походивший на травяной отвар, успокаивающий давящую душевную боль. Когда он поднялся к двери, она распахнулась сама, бесшумно и плавно. Сонджу стояла в коридоре, настороженно всматриваясь в лицо Дохёна. Она была одета как в то утро, когда он проснулся здесь: белая рубашка и спортивные брюки.

– Проходи, – сказала она тихо, заплетая волосы в косу, – не стой на пороге. Я как раз собиралась заваривать чай.

Внутри дома, как всегда, запахи складывались в симфонию ароматов, от которой становилось спокойно на душе: сушёные травы, горечь благовоний, пыль старых манускриптов и, кажется, аромат печёных каштанов. Дом Сонджу жил и дышал вместе с ней. Свет, проникающий сквозь расписные бумажные панели на окнах, казался мягким и тёплым. Он рисовал на полу размытые квадраты, наполняя комнаты уютом. И даже тишина здесь была особенной.

Дохён молча снял ботинки и прошёл по тёплому дощатому полу на кухню. Сонджу, не оборачиваясь на него, поставила чайник на плиту, потянулась к шкафчику у раковины и достала из него две кружки, с полки рядом взяла стеклянные баночки с чаем и, видимо, травами. Она ничего не спрашивала, лишь бросала на Дохёна короткие взгляды, пока он продолжал стоять в дверном проёме.

Качнувшись с пяток на носки, Дохён всё же шагнул вперёд и сел за стол, устало опустив плечи. Сонджу поставила перед ним фарфоровую чашку, украшенную тонким рисунком осоки, и, когда налила в неё только что заваренный чай, струйка узорчатого пара поднялась вверх.

– Ничего не спросишь? – Дохён посмотрел исподлобья на Сонджу. Она изящно отставила чайник и повела плечами.

– Ты не пришёл бы просто так, поэтому я жду, когда ты сам расскажешь, что произошло. – Она устроилась напротив и поднесла кружку к лицу, прикрыв веки и вдыхая аромат.

Когда Сонджу вновь подняла на него глаза, Дохён готов был поклясться, что на мгновение ему показалось, что взгляд не принадлежал шаманке, которую он знал много лет. Он потупился.

– На нас вчера напал какой-то дух. Дома, – уточнил Дохён и глянул на Сонджу: она лишь слегка приподняла бровь. – И… Я теряю Хару. Она стала намного сильнее и не хочет слушать доводы разума.

– Ты не потеряешь её, – тихо сказала Сонджу, опустив голову, – если готов дать ей свободу выбора. Даже если этот выбор ранит тебя до глубины души, понимаешь?

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я? – Дохён подался вперёд и попытался заглянуть в глаза Сонджу.

Ему казалось, что она что-то недоговаривает. Ведь очевидно же было, что любая связь с потусторонним не доведёт до добра. Но Сонджу как-то слишком спокойно воспринимала любую информацию о кумихо и о том, что Хара явно что-то скрывает. В условиях того, что от его сестры зависело слишком много, – поведение шаманки настораживало.

– Я рассказала всё, что знаю, но, к сожалению, мои знания не безграничны. Могу сказать только одно: будет трудно. – Сонджу вздохнула, выдержав испытующий взгляд Дохёна, и, встав, пересела к нему, заняв место рядом. Теперь они практически касались руками друг друга. – Хара не уходит, а ищет себя. Ты же боишься, что на её новом пути для тебя не останется места. Но это не так.

Дохён затаил дыхание. Он не знал, что ответить, потому что Сонджу была очень проницательной. Как и всегда. Каким-то образом она будто заглядывала в самые укромные закутки души и выскребала оттуда то, что сам Дохён не мог озвучить. Видела его насквозь, смотрела с пониманием и снова и снова обжигала своим взглядом, от которого Дохён уже не мог скрыться. Это было невыно симо.

Не думая, он коснулся её руки. Кончиками пальцев, лёгким, едва уловимым жестом провёл по тыльной стороне ладони. Сонджу не отдёрнула руку, и этот крошечный контакт стал тем мостом, той точкой опоры, в которых Дохён так отчаянно нуждался.

– Спасибо, – выдохнул Дохён, и в этом коротком хриплом слове было больше, чем простая благодарность.

Лёгкая полуулыбка скользнула по губам Сонджу.

– Даже если тебе кажется, что внутри выжженная пустыня, – она аккуратно положила ладонь на его грудь, туда, где билось сердце, – новые ростки жизни появятся из пепла. Нужно время.

Дохён накрыл её руку своей и немного сжал пальцы. Он мог удержать этот мир на своих плечах, но кто удержит его? Кажется, человек, способный на это, всегда был очень близко.

Антикварная лавка раскрыла перед Дохёном свою дверь, словно затхлый сундук – крышку, впуская в тёплый полумрак, пропитанный запахом старой бумаги и потёртого лака. Дымка благовоний витала в воздухе, поднимаясь над фарфоровой курильницей на стойке в дальней части лавки. Предметы на многочисленных полках рассказали бы сто историй, если бы умели говорить, и иногда Дохёну казалось, что он слышит их перешёптывание.

Дверь за спиной Дохёна захлопнулась с хриплым стоном, словно старец негодующе выдохнул, увидев молодое поколение, и через мгновение из подсобки вышел Уджин. Он был привычно одет, но поверх рубашки с закатанными рукавами оказался фартук. Уджин вынес какую-то книгу из хранилища и рассматривал её, остановившись, а потом заметил Дохёна.

– Доброе утро. – Уджин осмотрел Дохёна с ног до головы и положил книгу на стойку, отряхивая руки от пыли.

– День, – буркнул в ответ тот.

– Выглядишь как кучка пепла. Я бы мог предположить, что крепкий кофе поможет, но…

Дохён не ответил на скептичный взгляд Уджина поверх очков. Вместо этого он медленно подошёл к нему и снял куртку, бросив её на бархатную спинку старинного кресла за стойкой. Его внимание привлекли отражения света и обстановки в стекле одной из витрин, которые подрагивали, словно в танце.

– Я хочу знать, где найти Джуна.

Уджин, чьё отражение Дохён тоже видел, нахмурился и провёл ладонью по подбородку.

– Зачем? – спросил он ровно, поймав взгляд Дохёна.

– Просто скажи, ты сможешь узнать место или нет?

Уджин молчал какое-то время, явно обдумывая что-то. Эта пауза навела Дохёна на мысль, что Уджин точно знал, где можно найти лиса.

– Ты же понимаешь его силу?

– Понимаю, говори уже.

– Бар «Сыльби» в районе Чонгак-дон. Недалеко от моста Инчхон. – Уджин вздохнул, сложив руки на груди, и Дохён повернулся к нему лицом, ожидая, что тот скажет ещё. – Только подумай дважды, прежде чем что-то сделать. Во-первых, это его территория и неизвестно, что он может выкинуть, а во-вторых, – Уджин посмотрел на него так, будто пытался проникнуть в мысли. Дохён поёжился, – а во-вторых, кто-то из вас двоих с Харой должен остаться в здравом уме. Не наломай дров, Кан Дохён-щи.

– Спасибо, – выдавил Дохён, помрачнев, а затем схватил куртку и направился к выходу.

Отсюда до Инчхона было недалеко на машине, и Дохён рассчитывал застигнуть Кима Джуна врасплох днём, надеясь, что тот будет слабее в это время суток. Однако крупная авария по пути спутала все карты. Вечер уже опускался махровым покрывалом на улицы, когда Дохён припарковался вблизи названного Уджином бара. Обычный, ничем не привлекательный фасад, каких в городе были десятки сотен. Дохён даже прошёл бы мимо, если бы не чувствовал мир немного иначе, чем обычные люди. Потому что аура этого места буквально кричала о том, кто посещает бар «Сыльби». И кто им владеет.

Дохён толкнул дверь, перехватив замотанный в ткань кымганчжо, и внутреннее пространство буквально проглотило его: бар был тёмным, как звериная пасть, янтарные лампы свисали с потолка подобно глазам хищника, а мягкое эхо джазовой мелодии растекалось по стенам. Чёрное дерево барной стойки отливало таинственным блеском, а ряды стройных бокалов отражали приглушённые отблески света, будто на посетителей глядели глаза из другого мира. Даже тени здесь казались живыми.

– Мне нужен Ким Джун.

Бармен мельком поднял взгляд на Дохёна и, когда тот подошёл и назвал имя, заметно побледнел. Дохён не мог сказать точно, что бармен увидел, раз настолько испугался, но, судя по всему, он понял, что перед ним охотник. Охотник, который мог превратить его в прах одним движением руки. Бармен-дух открыл рот, но так ничего и не произнёс, лишь глазами указав Дохёну за спину. Он обернулся.

В дальнем конце зала, за столиком, сидел Джун. Его белая рубашка слишком выделялась в полумраке, как и нежная, какая-то счастливая улыбка, с которой он читал что-то в телефоне. Рядом на столе стоял открытый ноутбук, лежало несколько папок, и Джун не обратил внимание на вошедшего.

– Вот мы и встретились лицом к лицу, лис, – сдержанно произнёс Дохён, но сквозь напускное спокойствие в его голосе прорвались нотки ярости.

Джун медленно поднял голову, и их взгляды встретились. В янтаре глаз Джуна Дохён увидел многовековую усталость и древнюю силу, что угольками тлела в его зрачках.

– Я знал, что ты придёшь, охотник, – тихо сказал Джун и положил телефон на стол, – рано или поздно.

Без лишних раздумий Дохён сделал резкий выпад вперёд и ударил Джуна кулаком в лицо. Тот не увернулся, хотя Дохён был уверен, что мог, и усидел на месте, лишь слегка качнувшись. На губах Джуна появилась кривая усмешка.

– Ты исчезнешь из жизни моей сестры и оставишь её в покое! – выплюнул Дохён, выпрямившись.

– Она не твоё имущество. – Джун встал и растёр место удара. В его голосе прозвучало эхо, будто они сейчас были не в баре, а в каком-то древнем храме.

Терпение Дохёна и так не было бесконечным, но тратить ресурс на этого кумихо он просто не собирался, поэтому нанёс ещё несколько ударов кулаком: сначала в плечо, затем в бок. Джун не уворачивался, продолжая улыбаться, но, когда Дохён сделал выпад вперёд и сорвал с кымганчжо ткань, во взгляде лиса появилась сталь, раскалённая практически добела, а улыбка сползла с лица.

В следующую секунду он бросился вперёд с нечеловеческой скоростью: глаза пылали янтарным светом, вместо ногтей появились острейшие когти, которыми Джун смог дотянуться до щеки Дохёна. Мгновение. Какой-то символ вспыхнул в воздухе и со свистом пронёсся над головой успевшего пригнуться Дохёна. Он взмахнул кымганчжо, и блик сорвался с лезвия, устремившись проклятием к не ожидавшему Джуну, и впился ему в бок. Джун взвыл, бросившись на Дохёна с новой силой.

Мебель разлеталась во все стороны: стулья были перевёрнуты, некоторые столешницы сломаны пополам, а битое стекло хрустело под ногами обоих дерущихся. И это был смертельный вихрь. Дохён снова ринулся в атаку, но Джун увернулся в последний миг: в воздухе остался лишь шипящий след клинка.

– Не заставляй меня убивать тебя, – прохрипел Джун, тяжело дыша. Его белая рубашка окрасилась в алый.

– Я убью тебя раньше, – в гневе ответил Дохён.

Он занёс кымганчжо и начал шептать мантры, и в этот момент бар задрожал, лампы моргнули, музыка, игравшая фоном, дрогнула и оборвалась в предсмертном аккорде. Всё замерло в напряжённом предвкушении конца.

Вдруг дверь бара распахнулась, и голос Хары, полный ужаса и гнева, в одно мгновение заставил пространство ожить снова:

– Хватит!

Слова выпущенными стрелами пронзили воздух и вспороли грудную клетку Дохёна. Он резко обернулся и застыл: перед ним стояла Хара, растрёпанная, с горящими стальным блеском глазами. Вокруг неё клубилась сила, древняя и яростная. Дохён понимал, что Хара не простит ему убийство лиса легко, на это потребуется время, но рубить нужно было уже сейчас, пока сладкие речи Джуна не пустили корни в нежном, неискушённом сердце Хары.

– Отойди! – прорычал он, но в голосе звучала не злость, а мольба.

– Что ты творишь, Дохён?! – Хара бросилась вперёд и закрыла собой Джуна, который дрожащей рукой опирался на часть сломанного стола, а другой прижимал влажную от крови рубашку к боку.

Его янтарные глаза смотрели на неё с отчаянным изумлением. Дохён тяжело дышал, кымганчжо всё ещё сверкал в его руке. И привкус крови на губах лишь сильнее разжигал огонь гнева внутри.

– Ты уже сделал свой выбор, Дохён, – тихо сказала Хара, её голос дрожал, но во взгляде сестры Дохён видел могущество. – Теперь дай мне сделать мой.

Не переставая смотреть на него, она встала полубоком и протянула руку к Джуну. Он медлил лишь мгновение, а затем осторожно ухватился за её ладонь, посмотрев на Дохёна. В глазах Джуна Дохён заметил тень, и потребовалась доля секунды, чтобы понять – это был взгляд человека, который сам себя уничтожал изнутри.

Дохён наблюдал, как сестра смотрит на этого кумихо, и в груди всё сжималось. Это был не гнев, нет, не та ярость, которая поднималась в нём, когда он держал кымганчжо и готов был рассечь любую тварь пополам. Это был страх. Страх, что он теряет Хару из-за того взгляда, которым она смотрела на Джуна. Дохён знал этот взгляд. Слишком хорошо знал. Так она смотрела когда-то на него самого: маленькая испуганная девочка, цепляющаяся за брата в надежде, что он спасёт их мир. Он вспомнил ночь, когда умерла мать, как Хара схватила его за руку и не отпускала до рассвета. Её пальцы тогда были ледяными, а глаза – полными такой тьмы, что он поклялся никогда не дать ей упасть туда снова.

– Пошли, – сказала Хара Джуну уже спокойнее, и в этом одном слове прозвучал приговор. Приговор Дохёну.

Он не мог пошевелиться, когда Хара, помогая Джуну идти, прошла мимо него, и медленно опустился на колени в крошку разбитого стекла, едва они вышли из бара, оставив его в одиночестве среди руин интерьера. Среди руин его жизни.

Дохён не сразу понял, что сам ранен: потому что он чувствовал лишь пустоту, зияющую вместо сердца. И глядя на пляшущий свет уличных фонарей в открытой двери, он осознавал одно: всё, что он когда-то пытался удержать, ускользнуло сквозь пальцы, оставив лишь хрупкие осколки былого.