Дохён въехал на парковку недалеко от храма Хвагеса, когда небо над горами стало чернильным полотном без единой прорези для света. Уличные фонари слабо озаряли дорогу, ведущую к воротам храмового комплекса, и тишину нарушал только стрёкот ночных цикад.

Он остановил машину в стороне и перевёл дыхание, прежде чем посмотрел на Сонджу, сидевшую рядом в полутёмном салоне. Она подалась вперёд, коснулась рукавом чогори дверцы, и в отражении бокового зеркала Дохён заметил напряжённость на её лице: похоже, и она была готова ко всем тем неожиданностям, что могли ждать их в сердце храма.

Сынмок-сыним попросил, чтобы Дохён приехал ночью, когда в храме не останется посетителей, а ещё сказал взять с собой Сонджу, потому что ситуация была крайне непростой. Изувеченного наставника Ёнмуна без сознания нашли в храмовом дворе недалеко от сонбана[47], и никто толком не понимал, что за злобная сила пробралась в священное место. Дохён повёл плечами, потому что от одной мысли, что они могут там увидеть, бросало в дрожь.

Не говоря ни слова, он вышел наружу, почувствовав, как прохладный ночной воздух обжёг уставшее лицо, и достал с заднего сиденья свой кымганчжо. Сонджу возникла рядом, плавным движением, тихо закрыв за собой дверцу машины. Она словно скользила по плотному мраку, и её тонкий аромат сандала, мёда и дикого пиона смешивался с запахом сырости, идущей от лесистых склонов вокруг храма Хвагеса. Тишину нарушал лишь шелест листвы над их головами, и Дохён вдруг ощутил, что вся эта безмятежность – фальшь: в воздухе висело напряжение, предупреждающее, что зло здесь.

У ворот их встретили два молчаливых монаха. Они держали в руках по небольшому фонарю на длинных деревянных рукоятях, от которых исходил медовый свет, дрожащий, словно молитвенные свечи, и от этого света у Дохёна почему-то кольнуло в висках.

Он сдержанно поклонился, вслед за ним Сонджу сделала то же самое: медленно, с достоинством. И в этом поклоне, как и в её спокойной, грациозной походке, было что-то такое, что напоминало Дохёну: она не простая женщина. Сонджу была мудан, и от неё веяло древней силой.

Один из монахов коротко кивнул, размытое пятно света качнулось, и он негромко сказал:

– Сынмок-сыним ждёт вас. В саду, за центральным залом. Поторопитесь.

Гравий мягко шуршал под ногами. Дохён шёл первым. Ровно, уверенно, но с каждым шагом он всё чаще оборачивался. Не из-за недоверия и не потому, что сомневался, что Сонджу идёт за ним, а потому что не мог не проверить. Этот взгляд через плечо стал уже рефлексом, как у тех, кто привык оборачиваться: на опасность, на родных, на тех, за кого несут ответственность.

И каждый раз, когда он поворачивался, Сонджу поднимала взгляд. Спокойный. Тёплый. Сдержанный.

– Что? – спросила она шёпотом, в очередной раз поймав взор Дохёна. Она придерживала рукой край чхимы и тканевую сумку.

– Ничего, – так же шёпотом ответил он и снова развернулся вперёд. Видимо, это уже была привычка – заботиться о ком-то.

Дохён мотнул головой, отгоняя эту мысль.

Их шаги звучали в унисон с мерным постукиванием деревянных чёток в руках одного из сопровождающих, и ни один из монахов не произнёс ни слова за весь путь.

Когда они добрались до внутреннего дворика, Дохён увидел в свете фонарей, подвешенных под скатами крыш, Сынмока-сынима. Он стоял у входа в боковую пристройку, молчаливо вытянувшись в своей тёмной накидке, сцепив руки за спиной, и его силуэт казался продолжением стены. Когда он заметил приближающихся Дохёна и Сонджу, то чуть наклонил голову в знак приветствия.

– Спасибо, что приехали, – проговорил он тихо.

Дохён поклонился.

– Как Ёнмун-сыним?

Монах тяжело вздохнул.

– В реанимации. Врачи говорят, шансы есть, но раны… К сожалению, он до сих пор в беспамятстве. Сонджу-щи, ты чувствуешь что-то? – сказал он, повернувшись к шаманке.

Сонджу прикрыла веки на мгновение, будто прислушиваясь. Она нахмурилась и дёрнулась в сторону, резко открыв глаза и посмотрев в небо. Дохён тоже инстинктивно поднял голову, но ничего не увидел, кроме тьмы, в которой медленно колыхались верхушки деревьев.

– В воздухе витает беспокойство, – произнесла Сонджу, и голос её стал ниже. – Аура священного места была разорвана. Дух с нечеловеческой силой прошёл здесь.

– Наставник, покажите нам место, где нашли Ёнмуна-сынима, – попросил Дохён, когда перевёл взгляд на него.

Монах коротко кивнул и повёл их по тропе, что шла вдоль храма. Каменная крошка скрипела под ногами, но шаги отдавались глухо в ночи. По обе стороны дорожки тянулись стены строений, и тёмные линии крыши из-за редких фонарей, чьё тусклое свечение было не способно прогнать мрак, сливались воедино с окружающим пейзажем.

Освещение здесь было не таким хорошим, как у главного зала, поэтому Дохён достал фонарик из кармана, и яркий холодный луч пронзил пространство. Сынмок-сыним остановился, когда они вышли к участку с плотной кладкой каменных плит, и свет фонарика в руке Дохёна заскользил по ним, выхватывая тёмные пятна, будто въевшиеся в поры серого камня. Резкий запах крови ударил в нос.

Сынмок-сыним присел на корточки и провёл рукой по поверхности одной из разбитых плит:

– Мы пытались отмыть. Но… видите?

Дохён прикрыл на миг глаза, собираясь с мыслями, и попытался представить, насколько сильным должен был быть удар, чтобы разбить толстый камень, который лежал здесь много лет.

– Словно когти хищника, – пробормотал он, когда присел и, посветив фонариком, увидел глубокие борозды.

Проведя пальцем по краю царапины, Дохён нахмурился: сущность, которая смогла оставить такое, не являлась рядовым призраком.

Сонджу, стоявшая всё это время позади Дохёна, вышла вперёд и тоже посмотрела на следы, а потом прошлась вокруг, прислушиваясь. Шелест подола её чхимы заставил Дохёна посмотреть на неё.

– Защита храма не допустила бы проникновение обычного духа без призыва. – Сонджу перевела настороженный взгляд на Дохёна. – И вряд ли Ёнмун-сыним занимался вызовом кого-то настолько сильного…

Дохён кивнул, соглашаясь. Холодный озноб пробежал по спине.

– Ты можешь как-то узнать или посмотреть, что произошло? – тихо попросил он, глядя, как Сонджу достала из сумки маленький пучок обугленной полыни, складной ножик, свечу и стопку бумажных прямоугольников с написанными на них иероглифами.

– Я попробую.

Сонджу опустилась на колени возле самого большого пятна, видимо, там и лежал наставник, и развернула бумагу с символами. Она разложила написанные амулеты в форме круга, с севера на юг, с востока на запад, и прижала ладони к земле. Тихие слова молитвы зазвучали в тишине, а воздух всколыхнулся от резкого запаха зажжённой полыни, когда Сонджу прикоснулась ею к фитилю маленькой свечки. Дым медленно пополз по земле, обволакивая её, и Сынмок-сыним чуть отступил, а Дохён остался рядом, затаив дыхание и держа наготове кымганчжо.

На плите стали мелькать бледные огоньки, будто призрачные искры, когда Сонджу прикрыла глаза и громко произнесла заклинание, призывая свидетеля событий. Монахи, стоявшие в стороне, напряглись, их тени задрожали на стене. Дохён бросил на них взгляд и посмотрел на Сонджу, когда ткань её ханбока внезапно хлопнула, будто от порыва ветра. Было одно «но»: на улице стояла безветренная погода.

В центре круга, который Сонджу выложила амулетами, возникло неясное очертание. Искажённая фигура, словно скорчившаяся в конвульсиях, заколебалась в дыму, издав низкий рык.

– Ирон ирын ханырэ ттыщирода![48] – воскликнула Сонджу, ударив ладонью по плите. – Говори, кто напал на Ёнмуна-сынима!

Дохён напрягся, сжав рукоять меча, готовый в любой момент вмешаться, потому что атмосфера вдруг наполнилась злобной энергетикой. Фигура скривилась, издала скрежещущий звук, будто кто-то провёл железом по стеклу, и прошипела:

– Тот, кто давно хотел разрушить врата. Ты знаешь, шаманка, о ком я говорю.

– Не знаю. Говори! – Сонджу вытащила амулет, написанный чем-то красным, и Дохён предположил, что это была кровь лошади.

Фигура в центре круга взвизгнула и вытянулась вверх.

– Токкэби! – захрипела тень трескуче и подняла руки, будто в надежде схватиться за воздух.

Внезапно дым полыни дёрнулся и устремился к Сонджу, точно эта сущность пыталась прорваться к ней. Сонджу резко схватила нож, лежавший рядом, и полоснула по пальцу, приложив его к амулету на земле. Но что-то пошло не так: сгусток тёмной энергии рванул к ней, окатив Дохёна волной холода.

– Назад! – рявкнул он и бросился между Сонджу и духом.

Лезвие кымганчжо вспыхнуло в тусклом свете серебристой полосой. Дохён взмахнул мечом и, резко опустившись на одно колено, ударил по каменной плите, отчего воздух завибрировал, а затем хлопнул себя по груди. Он следил за движением духа и, когда тот поддался призыву, замахнулся и рассёк его надвое. Кымганчжо вспыхнул на мгновение и погас.

Сущность жалобно взвыла, зашипев словно от боли, а потом рассыпалась на клочки, как обугленная бумага, растворяясь дымом полыни в воздухе вместе с удушливым запахом гнили. Сонджу рухнула на бок, тяжело дыша, и Дохён метнулся к ней, придержав за плечи:

– Сонджу! Ты в порядке?

Она глухо закашлялась, прижав руку к груди:

– Да… – Её голос звучал тихо, но она всё же выдавила: – Он сказал «Токкэби».

Дохён понимал, что это подтверждает худшие опасения: Унмёнэ Пакви действительно пришло в движение, и это существо начало охоту. Сынмок-сыним, стоявший сзади и тихо бормотавший молитву, выдавил:

– Значит, Токкэби здесь? Но кто его призвал? Как?

Сонджу дёрнулась в попытке встать, и Дохён помог ей подняться, всё ещё придерживая за плечо. Он чувствовал, как Сонджу дрожала, даже через слои одежды. И в этот момент она показалась Дохёну невероятно хрупкой.

– Для того, чтобы он смог прорваться в наш мир, ему нужна кровь проводника. – Взгляд Сонджу остановился на Дохёне. – Где Хара? С ней всё в порядке?

Сердце у него в этот момент пропустило удар. Его будто вырвали и бросили, как камень, вниз с отвесной скалы. Секунда, две, три. Дохён смотрел на Сонджу.

– Я уходил, она была дома. – Он достал телефон и набрал сестру. Спустя пару длинных гудков она ответила. – Хара, всё нормально? Где ты?

Из трубки донеслось тихое шмыганье носом, а потом её приглушённое:

– Дома… всё нормально.

Он нахмурился, чувствуя внутри закипающую тревогу:

– Что с твоим голосом? Ты плакала?

Последовала короткая заминка.

– Д-да, – Хара запнулась, – просто с парнем немного повздорили. Всё хорошо.

Скрипнув зубами, Дохён замер. Ему сейчас дико хотелось найти этого Джуна, а он был уверен, что Хара говорила именно о нём, и оторвать голову, но он сдержался и ответил, глубоко вдохнув:

– Ясно. Ладно, будь дома и никуда не выходи. Я скоро вернусь.

Он отключил звонок и бросил быстрый взгляд на Сонджу.

– Значит, с ней всё в порядке? – задала она вопрос.

Дохён нервно повёл плечами.

– Да, она так же дома. И я не заметил ран на её руках или других открытых участках тела, когда она пришла сегодня… Мне кажется, что Токкэби в погоне за кровью Пэкхвы не отпустил бы Хару живой, если бы поймал.

Сонджу медленно кивнула и, пошатнувшись, обошла по кругу место призыва. Она смотрела вниз и жевала губу, обдумывая что-то:

– Если не Хара, то… – Она внезапно остановилась и перевела взгляд на Дохёна. – Ты же ходил в пещеру на горе Пугаксан?

– Да, – выдохнул Дохён, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а ногти врезались в ладони. Не самое приятное его приключение. – Но почему ты спрашиваешь?

Сонджу молчала с секунду, глядя на него из-под тёмных ресниц, в глазах её отражался свет храмового фонаря и что-то ещё. Сострадание? Тревога? Казалось, эти эмоции были тонко смешаны в её взгляде, как травы в благовониях, и, когда она заговорила, голос её не был обвиняющим.

– Расскажи, что произошло.

Он закрыл глаза на миг, снова видя каменные плиты, языки пламени, чёрный плащ, из которого будто струилась тень, и слыша тот скользкий, обманчиво-гипнотический голос мужчины, обещавший свободу. Дохён коротко поведал о том дне и потёр лоб.

– Это был Токкэби. – Сонджу цокнула. – Нужно было поехать с тобой, но я не думала, что он провернёт такое. Видимо, твоей крови хватило, чтобы он смог пробраться в наш мир. Но он не обладает всей своей силой.

– С чего ты взяла? – Дохён прикрыл глаза, чувствуя резкий укол вины. Чёрт, значит, он, а не Хара, виновен в том, что древний демон пробудился.

– Мы ещё живы, – мрачно ответила Сонджу.

«Мы ещё живы…»

Эти слова, брошенные Сонджу, эхом прокатились внутри него, застряв в груди. Почему-то сейчас, в этой вязкой, пропитанной дымом и тревогой тишине, Дохёну подумалось, что жизнь отныне просто отсрочка того, что неизбежно. И в этом виноват был он. Только он.

Дохён отвёл взгляд и стиснул челюсти, почувствовав, как в нём поднимается ярость, болезненная, обжигающая, та, что остаётся, когда внутри уже всё сгорело.

– Нужно что-то делать, – произнёс он, когда гнев на самого себя опалил сердце. Боль, бессилие и вина смешались в один коктейль и превратились в решимость. – Найдём этого Токкэби и уничтожим!

Но Сонджу не ответила, только медленно начала поднимать с земли свои вещи: нож, полынь, амулеты – всё, что ещё хранило на себе след обряда. И в этом молчании была её сила: она не гасила огонь в Дохёне – она ждала, пока он сам прогорит.

– Поосторожнее с эмоциями, – тихо предупредила Сонджу. Она наградила Дохёна тяжёлым взглядом, и его злость моментально потухла, как спичка, на которую дунули, оставив в воздухе лишь запах обугленного дерева. – Всё не так просто.

– Но если моей крови хватило, чтобы он выбрался из заточения, то должно хватить и для того, чтобы вернуть его обратно, верно?

Но взгляд Сонджу был весьма красноречив. Дохён понял: надежды нет.

– Мы поставим дополнительную защиту на храмы, – негромко сказал Сынмок-сыним.

Он заговорил так внезапно, что Дохён вздрогнул. Он совершенно забыл, что наставник всё ещё стоял рядом, и виновато потупился. Монах за это короткое время будто постарел на несколько десятков лет разом.

– И приставим члена ордена охранять наставника Ёнмуна. Токкэби, очевидно, хотел от него добиться информации… – продолжил Сынмок.

– И неизвестно, смог он получить желаемое или нет, – закончила за него Сонджу.

– Берегите себя. – Сынмок-сыним кивнул, соглашаясь, и подошёл к Дохёну, мягко потрепав его по плечу. – И будьте на связи. Грядёт что-то разрушительное. Мы должны быть сильными.

– Вы тоже, наставник, берегите себя. – Сонджу взяла Дохёна за руку. – Токкэби, если не получил информацию от Ёнмуна-сынима, может попытаться узнать её у вас.

– Ирон ирын ханырэ ттыщирода, – повто рил он слова Сонджу. – Об обряде посвящения Дохёна и Хары поговорим завтра. А сейчас – отды хайте.

Сонджу поклонилась Сынмоку-сыниму, и Дохён на автомате последовал её примеру. Они вышли из двора храма, и небо над ними оставалось таким же чёрным, лишь луна пробивалась сквозь лёгкие облака, серебряным светом выхватывая силуэты горных хребтов. Сонджу продолжала держать Дохёна за руку, пока вела его за собой к машине. И он не спешил отдёргивать ладонь.

– У тебя ледяные руки, – бросила она через плечо, но Дохён ничего не ответил.

У него в груди сейчас разлился Северный Ледовитый океан. Тотальный ледяной вакуум, вымораживающий изнутри всё живое: чувство достоинства, веру в себя, надежду, что хоть что-то ещё можно исправить. Он допустил самую большую ошибку в жизни, дав Токкэби возможность воспользоваться им. И Дохён не знал, как смотреть теперь в глаза Харе, Сонджу и наставникам. Что бы о нём подумал отец?

– Давай.

– Что? – Дохён не понял, чего от него ждала Сонджу.

Она стояла, протянув раскрытую ладонь, у его машины. Дохён нахмурился.

– Ключи. – Сонджу быстро сжала и разжала пальцы. – Я поведу, ты не в состоянии.

Дохён стал ещё смурнее.

– Всё нормально. – Он уже сделал шаг, чтобы обойти её, но Сонджу быстро обхватила его руками и проворно достала ключ из заднего кармана, толкнув к пассажирской дверце.

– Или ты сядешь сам, или я усажу тебя – выбирай.

Выбор без выбора. Дохён сглотнул под этим взглядом, не терпящим возражений, и, открыв дверцу, занял пассажирское место, пристегнувшись машинально. Мысли его на мгновение пришли в настоящий хаос, когда Сонджу устроилась за рулём и приподняла чхиму ханбока на колени, видимо, чтобы подол не путался под ногами и не мешал давить на педали. Дохён отвернулся.

Сначала он просто смотрел в окно, не думая ни о чём и ловя тени и тусклый свет уличных фонарей, расплывающийся на стекле размытыми пятнами. Город постепенно превращался в смазанный безликий пейзаж, и дорога текла через него, как воспоминание, которое не удержать. Дохён смотрел на ночную улицу, на силуэты зданий и только позже понял, что в голове – пустота. Все мысли в одно мгновение стихли.

Дохён украдкой бросил взгляд вбок. Сонджу вела машину спокойно, расслабленно постукивая пальцами по рулю в ритме какой-то мелодии, которую, вероятно, напевала шёпотом себе под нос. И почему-то это не раздражало, а, наоборот, успокаивало. Он снова отвернулся, чувствуя, что ледяная хватка на сердце немного ослабла.

Полоска света зарделась на горизонте, когда Дохён понял, что машина остановилась возле ворот гаража их с Харой дома.

– Переночую у вас, – ответила Сонджу на вопрос, который Дохён ещё не успел произнести. – Так будет безопаснее. Заодно поговорю с Харой.