Октябрь 1904, с видом на остров Ява

Написать книгу об Экзотизме. Бернарден де Сен-Пьер – Шатобриан – Марко Поло (зачинатель)[1] – Пьер Лоти[2].

Цитат приводить как можно меньше.

Сформулировать доводы к существованию параллелизма между временнóй дистанцией (Историзм) и дистанцией пространственной (Экзотизм).

Проанализировать каждое из пяти чувств в привязке к экзотизму: зрение – небеса, слух – экзотическая музыка, обоняние (важно), вкус и осязание (менее значимы).

Экзотизм противоположного пола.

Изображение. Художники и экзотизм: живописец и романист Эжен Фромантен, Гоген.

Ощущение экзотизма: удивление и его быстрое притупление.

Экзотизм «тропический» (обозначим его так): кокосовые пальмы и знойные края.

Затронуть тему экзотизма географических полюсов.

Геология – см. книгу Понфийи[3].

9 июня 1908.

    Оттиски и контроттиски

Из самой сути вещей.

        «Снилось мне, что вещи говорят»[4].

Необходимо зафиксировать различные проявления экзотизма – уже прочувствованные или еще нет – по порядку, страница за страницей, описать их в жанре поэтической прозы, более-менее ритмизованной… Но что это будет? Оттиски «впечатлений» путешественника? Отнюдь! Их в избытке поставляет читателю Лоти. И Сен-Поль[5] преуспел бы в этом, пустись он исследовать далекие земли. Поль Клодель показал Дальний Восток так, как я в юные годы мечтал показать Таити: это было новое ви́дение, облеченное в символистскую форму. Я же интуитивно сформулировал нечто совсем иное. Именно от этой точки мне и следует стартовать, чтобы в конце пути вернуться в нее же (впрочем, посмотрим, куда заведут меня мои размышления).

Итак, ни Лоти, ни Сен-Поль-Ру, ни Клодель. Будет нечто иное. Отличное от них. Истинная идея должна быть простой… так почему бы, в самом деле, и не сформулировать ее совершенно просто: это нечто прямо противоположное тому, от чего я хочу отмежеваться? Почему бы не создать некий контроттиск? Все описывали то, что видели и чувствовали во время искомых столкновений с неожиданными вещами и людьми. Однако смогли ли они раскрыть другую сторону, а именно: как в тот же самый момент столкновения эти вещи и эти люди воспринимали наблюдающих и самих себя? Ибо между путешественником и тем, что он созерцает, вероятно, существует и ответный импульс, от которого вибрирует вся видимая им картина. Не нарушит ли он своим вмешательством, подчас докучливым и бесцеремонным (особенно в нетронутых, потаенных, безмолвных местах), многовекового равновесия? Не вызовет ли своим отношением – враждебным или слишком участливым – недоверие или, наоборот, влечение к себе? Это уже не воздействие среды на путешественника, но влияние путешественника на живую среду, что я и попытался описать в случае с народом маори[6]. Здесь я как раз возвращаюсь к самому себе. Почему бы не применить тот же подход по отношению ко всему, что я увижу: к храму, китайской многолюдной толпе, курильщику <…>, церемонии почитания предков, огромному многомиллионному городу – ко всему тому, что сочли бы затасканной экзотикой, но теперь оно будет восприниматься совершенно по-иному.

Да, Киплинг, кажется, проделал нечто подобное, показав человеческое дитя глазами диких зверей, а затем повторил этот прием с кораблем и локомотивом[7] (правда, лишь отчасти, поскольку экзотизма там уже не было). Но идея всё та же: поначалу неявно и неосознанно проявляется экзотизм второго уровня, перенесенный на мир «вещей», то есть на «внешний мир», на объект во всём его единстве, – вот основа подхода, который я теперь считаю своим, после того, как его систематизировал… Возможно, это и есть тот «уголок», где я буду по-настоящему дома, где смогу выразить в форме коротких прозаических текстов – плотных, несимволистских – оборотную сторону моего собственного ви́дения (неотделимую от лицевой стороны). И на шкале искусств, ступени которой образуют различные художественные приемы, простое описание увиденного наверняка будет находиться ниже, чем мгновенный и постоянный перенос – отзвук собственного присутствия.

Однако метафизически бесспорным является только один подход – абсолютный субъективизм. А что касается переноса, то здесь лишь необходимо выбрать способ, т. е. форму, – ту эфемерную составляющую, которая и есть смысл существования искусства. Таким образом, обоснование лежит исключительно в эстетической плоскости.

17 августа 1908.

    Экзотизм

Начать с описания ощущения Экзотизма. Это основа – прочная и неисчерпаемая. Решительно отбросить всю банальщину: кокосовые пальмы и верблюдов. И обратиться к восхитительному вкусу Экзотизма. Не пытаться описать вкус, но указать на него тем, кто способен им с упоением наслаждаться…

Далее, в соответствии с изложенным ниже планом, представить размышления в виде серии коротких эссе с четкими определениями. Цитат будет совсем немного – это ведь не литературная критика.

Затем, следуя индуистскому приему, постепенно расширять понятие «Экзотизма»[8], аналогично тому, как это было проделано с «боваризмом»[9]:

– на другой пол, на животных (но не на безумцев, в которых мы так легко узнаём самих себя!);

– на историю. На прошлое или грядущее. Отчаянно бежать от жалкого настоящего;

– на Всё. Универсальный Экзотизм. Способность постигать другого.

Противопоставить Экзотизм вкусу Индивидуализма. Сделать его движущей силой, благодатной почвой для размышлений, прекрасным зрелищем.

Ощущение Экзотизма

I

Определение префикса экзо в максимально общем смысле: всё то, что находится «вовне» нашей повседневной действительности, воспринимаемой сознанием; всё, что не является привычным состоянием сознания.

Итак, Экзотизм в отношении    времени

                              пространства

              Прошлое: исторический Экзотизм

Экзотизм              (хроники).

в отношении   Настоящее: не существует

времени                  по определению.

              Будущее: экзотизм воображаемого.

                       Например, Г. Уэллс[10].

                       Механизм Экзотизма будущего:

                       разрыв привычных ассоциаций

                       и их пересоздание

                       при определенном типе мышления,

                       см. понятие «будущего»

                       у Метерлинка[11]. Уэллс и его

                       предвидение будущего.

Экзотизм в отношении пространства: именно этот аспект предстоит развить.

II

Вернуться к теме ощущения Экзотизма. Исследование будет касаться исключительно ощущений, трактуемых как некое неделимое целое. Таким образом, мы будем рассматривать ощущение Экзотизма Пространства в настоящее время, при современном состоянии умов, в соответствии со следующим планом:

a) этиология. Причина возникновения – несоответствие среде;

b) развитие. Краткость – ощущение экзотизма пространства исчезает по мере адаптации

к среде;

c) практическое применение в:

– музыке;

– пластических искусствах;

             первичной

– литературе ‹

             вторичной

Расстройства ощущения Экзотизма. Его отсутствие = дежавю[12]. Его развитие на протяжении разных эпох вплоть до наших дней и далее.

4 октября 1908, читая Клоделя[13]

Плотные, ритмизованные, вымеренные, как строки сонета, прозаические фрагменты не смогут выразить отношение воспринимающего «я»… наоборот, это обращение среды к путешественнику, Экзотического – к экзоту, который в нее проникает, атакует, пробуждает и тревожит. А следовательно, в повествовании будет преобладать обращение «ты». Форму еще предстоит найти: поэтичная, почти рифмованная (баллада, рондель, сонет).

Из письма Максу Прату[14]

10 декабря 1908, Париж

…Перечисляю свои разнообразные занятия, к сожалению, куда более бессистемные, чем у мэтра Жака[15]. 1) Либретто к опере «Король Орфей» – вернусь к работе над ним, как только Дебюсси представит свою новую симфоническую поэму, то есть около 20 декабря. 2) Занятия китайским языком – ежедневно. 3) Новый текст об Океании – «Шествие огня», – который, возможно, стоит отдать (без всяких обязательств) составителю Мариусу-Ари Леблону. Вместе с другими текстами – Пьера Милля (об Африке), Рандо (об Алжире), Леблона (о Мадагаскаре), Но (об Антильских островах), Бертрана (о Тунисе) – он войдет в сборник, который планируется выпустить в издательстве Calmann-Lévy под названием «Экзотика», – нечто похожее на сборник новелл натуралистов «Вечера в Медане», с той разницей, что здесь всех объединяет не принадлежность к какой-либо литературной школе или группе, а искреннее и вдохновляющее переживание экзотических моментов. Следует обдумать предисловие. Я с неохотой согласился участвовать, но неожиданно для себя самого написал текст всего за три часа и не отрекусь от написанного даже через три месяца…

11 декабря 1908, Париж

Об экзотизме как Эстетике Разнообразия

Введение: понятие экзотизма. Разнообразие

Начать следует с расчистки поля. Надо выкинуть за борт всё замшелое и пошлое, чем набито понятие «экзотизм». Содрать с него мишуру вроде кокосовых пальм и верблюдов, колониальных шлемов, черной кожи и желтого солнца, а заодно очиститься от тех, кто так охотно эти образы насаждал. Долой Боннетенов и Ажальберов16, путешествия, организованные агентствами[16] Томаса Кука, долой суетливых и галдящих туристов… Работа, достойная самого Геркулеса! Настоящие авгиевы конюшни!

Затем следует очистить слово «экзотизм» от стойких ассоциаций с тропиками и далекими в смысле географии направлениями. Экзотизм существует не только в пространственном, но и во временнóм измерении.

Отсюда сразу переходим к определению ощущения Экзотизма, в основе которого лежит понятие иного, – способность воспринимать Разнообразие, познавать отличное от тебя самого. Экзотизм – это способность постичь Другого.

Таким образом, последовательно сужая и уплотняя весьма обширное на первый взгляд понятие (которое, как казалось ранее, способно вместить в себя весь белый свет и все миры), очищая его от наслоившейся накипи и пены, от пятен и плесени, налипших в процессе столь долгого употребления бесчисленным множеством беспринципных ртов и рук и всё теми же туристами, получим в результате ясно сформулированную живую идею, а затем позволим ей вновь обрести плоть и, подобно зерну, на сей раз чистому, свободно и счастливо расти и развиваться – без помех, но и без излишеств; и пусть это очищенное понятие, расширяясь, вберет в себя все богатства, постигаемые как на уровне чувств, так и умом; насытившись, оно, в свою очередь, оживит и преобразит всё вокруг.

Такой подход свободного и безграничного распространения какой-либо доктрины на все сферы присущ индийской традиции мысли. У индусов всякий частный принцип немедленно стремится стать универсальным (см. «Будду» Ольденберга[17]).

Чтобы не было соблазна изменить самому себе, я не должен оставить в этом эссе никаких лакун, никаких упущений. В отличие от Монтескьё[18], мне не следует останавливаться лишь на «побуждении людей думать самим», – предмет моего исследования должен быть полностью исчерпан, дабы уже невозможно было ничего прибавить к пониманию Разнообразия, поскольку все потенциальные смыслы мною уже будут описаны.

Теории, близкие к моей, надлежит рассмотреть, классифицировать, а затем принять или отвергнуть: закон Представления Шопенгауэра – «всякий объект предполагает субъект»; закон боваризма Жюля де Готье – «всякое осознающее себя существо осознает себя другим, не тем, кто он есть». Отсюда вытекает утверждение: в момент, когда я постигаю Другого, мое восприятие обретает полноту. В этом заключается суть экзотизма.

Кинтон[19] говорил мне, что все возможные истины присутствуют в природе, и мы лишь отыскиваем в ней ту, что присуща именно нам. Англичанин Дарвин нашел истину в законе борьбы за существование. Француз Кинтон невольно склоняется теперь к нравственному инстинкту.

Есть на свете прирожденные путешественники – экзоты, они способны за предательски бесстрастными, сухими словами и фразами распознать те незабываемые моменты, о каких я уже говорил: моменты Экзотизма. Они-то поймут, что в моих последующих рассуждениях, которые не нарушают двух главных вышеозначенных законов, охватывающих всё мироздание, описывается истинная суть игры этих законов: упоение субъекта от постижения своего объекта, осознание Другого и, наконец, ощущение Разнообразия. Полагаю, невозможно изобрести какое-то иное определение. Я питаю надежду на то, что прирожденные путешественники могут ощущать этот вкус явственнее и полнее, и что свобода их «я» безгранична – для них-то я и пишу.

Продолжим серией кратких эссе, фиксирующих спонтанное «развертывание» понятия Разнообразия на различные аспекты.

I          Индивидуализм

Ощущать Различие способны лишь те, кто обладает мощной Индивидуальностью.

Из закона, который гласит, что всякий мыслящий субъект предполагает объект, следует: понятие Различия подразумевает индивидуалистическую точку отсчета.

Именно индивидуалисты способны в полной мере насладиться восхитительным ощущением от полного осознания того, чем они являются и чем не являются.

Таким образом, экзотизм – это не калейдоскопические впечатления туриста или праздного наблюдателя, но живая, заинтересованная реакция сильной индивидуальности, сталкивающейся с неким объектом, различие с которым эта индивидуальность принимает и смакует. Восприятия Экзотизма и Индивидуализма взаимодополняемы.

Экзотизм – это не умение приспосабливаться и не доведенная до совершенства способность постигать всё, что находится вовне, а непосредственное и острое восприятие вечной непостижимости.

Итак, мы исходим из признания непроницаемости. Не будем льстить себе, полагая, что сможем воспринять во всей полноте другие нравы, этносы, нации, других индивидов; наоборот, возрадуемся тому, что это невозможно, – ведь таким образом мы продлим удовольствие от ощущения Разнообразия.

Здесь уместно было бы задаться вопросом: ведет ли развитие способности воспринимать Разнообразие к развитию личности или, наоборот, умаляет ее? Лишает ее чего-либо или же делает многограннее? Нет сомнений в том, что это неиссякаемый источник обогащения в масштабах Универсума. Клуар верно написал: «Натурализм не есть ни уничижение, ни распыление человеческой личности, ни торжество природы над ней, это расширяющаяся власть духа над миром»[20].

II          Экзотизм природы

Это наш первый опыт экзотизма. Внешний мир по определению воспринимается нами как нечто отличное от нас самих. Уклонимся здесь от старых споров о реальности вещей. Да и какая разница, реальны они или нет, раз вызывают в нас чувственный отклик! Ощущение природы появилось у человека только тогда, когда он начал осознавать себя отдельно от нее. А до этого он долгое время воспринимал ее как себе подобное существо, наделял человеческими переживаниями и поступками. Можно ли сказать, что Веды чувствовали природу? Нет! Они одушевляли ее, руководствуясь собственными прихотями. Известно, что древние греки природу по-настоящему не знали и что оставшиеся дикие племена, по большей части не знают ее и теперь. Образ природы как неантропоморфной сущности, исполинской, слепой, вечной – не сверхчеловеческой, а внечеловеческой, из которой, однако, происходит всё человеческое, – это «экзотическое» восприятие природы появилось лишь с познанием ее сил и законов, столь далеких от сил и законов человечества, что сбитый с толку человек пустился в другую крайность и стал различать мир физический и мир нравственный.

III          Экзотизм растительного

            и животного мира

Разрыв здесь не столь велик. Вкус экзотизма менее ярок, восприятие более опосредованное и более тревожащее. Тревога тем сильнее, чем «ближе» к нам субъект: каменная глыба пугает, только если приходит в движение или напоминает очертаниями живое существо. Дерево страшно лишь тогда, когда похоже на призрака.

IV          Экзотизм человеческих

            индивидов

Почти того же рода. Однако это единственный тип экзотизма, который признаёт литература. (Отбросим сразу надуманное различие между умными людьми и глупцами. Нет никакого Экзотизма по отношению к безрассудным индивидам – мы так легко узнаём в них самих себя!)

Многочисленные примеры опошления Экзотизма. – Его высшие степени: «заметки о путешествии», «впечатления» и тому подобное.

V

На противоположном конце шкалы: непосредственное представление экзотического материала, осуществляемое путем переноса на определенную форму (см. проект экзотической прозы[21]).

VI          Непроницаемость этносов

Расширение тезиса о непроницаемости личности на этносы. Ненадежность (в этом отношении) речи и языков.

VII          Экзотизм нравов

Столкновение различных нравственных укладов и впечатляющие драмы и агонии этносов, которые за этими столкновениями следуют.

VIII

Усовершенствование условий путешествий и вытекающие отсюда угрозы для сохранения вкуса экзотизма.

Поскольку ощущение Разнообразия – продукт усилий человеческого разума, то повсеместное распространение туристических агентств Кука, пароходов, аэропланов и т. п. ему ничем не грозит.

Возможно, установится некий баланс: те немногие, которые еще будут способны ощущать Разнообразие, смогут уравновесить собой ширящиеся толпы бесцеремонных туристов. (См. статью Луи Бертрана в Revue des Deux Mondes[22].)

IX          Экзотизм внутри

            человеческой расы

Внеземной Экзотизм. – Марсианские и иные миры.

[На полях] Экзотизм противоположных полов. Именно здесь Разнообразие (несопоставимость, дистанция) раскрывается наиболее полно – всхлипывает, кричит, рыдает от любви или досады. Стремление любящих каким-то невообразимым способом слиться в единое целое подобно желанию йога раствориться в Брахме.

X

Межчувственный Экзотизм: конструирование мира, отличного от нашего, в котором будет преобладать одно из чувств (звуковой мир, обонятельный мир и т. д.) или же где пространство будет иметь иные свойства (четыре измерения, например).

XI

Экзотизм времени. – Взгляд, обращенный назад, – история. – Бегство от презренного и пошлого настоящего. – Иные места и иные времена.

XII

Будущее. – Пред-стоящее.

XIII

В конце концов, сформулированное понятие Экзотизма, способ ви́дения окружающего мира, отношение субъекта к объекту распространяются на всякую мысль, и человек мыслящий, следующий индуистскому подходу, оказывается лицом к лицу с самим собой. (Переход от универсального Экзотизма к Экзотизму сущностному. – Таким образом, я определенно опираюсь на идеи Жюля де Готье.) И в этот момент человек понимает, что, осознавая себя, он может представлять себя только другим, т. е. тем, кем он не является. – И он наслаждается собственным Разнообразием.

Из письма Максу Прату,

23 декабря 1908, Париж

…Счастливым отголоском дружбы с Дебюсси стала дружба с Лалуа[23] (из Le Mercure musical). Лалуа, как и ты, – наиболее созвучная мне душа из всех, кого я когда-либо встречал (если не брать в расчет противоположный пол). Наши беседы никогда не перерастают в споры – это всегда обмен схожими соображениями. Я страстно желаю познакомить вас друг с другом. Меня с ним роднит почти всё, в том числе китайский язык, близорукость (которую он, впрочем, преувеличивает)<..> и многое другое. А еще я причисляю его к экзотам – это понятие я хочу вывести в задуманном мной эссе. Экзотом следует называть всякого, кто, будучи прирожденным путешественником в дивном мире Разнообразия, способен чувствовать его вкус. Мне потребуется часа два, чтобы изложить тебе эту концепцию, когда ты приедешь, дружище! А сейчас я в поте лица тружусь над своей новеллой (это не «Шествие огня»), и это не повторение «Беспамятных» или «Властителя наслаждения»[24]. <..>

Надеюсь, Китай не поглотит меня целиком, я не стану специализироваться исключительно на нем, и Океания будет всегда дарить мне высшее наслаждение – непосредственное и осязаемое, – наслаждение, которое освежает иссушающийся ум.

И если я еще могу сказать что-то новое, так это в той сфере, куда теперь погрузился с головой, – я говорю о ярком вкусе разнообразия. То, что «Орфей»[25] оказался непонят, – это и есть момент драмы вечного экзотизма…

24 декабря 1908

Мой замысел заключается в том, чтобы сформулировать ключевую идею, которую возможно будет распространить на весь универсум.

«Мудрец <..> осознаёт, что едва не принял некое отдельное ощущение за объективный принцип и что какое-то мгновение считал свою волю центром мироздания; он с полной ясностью видит чувственную природу идеи, что смутила его разум. Таким образом он постигает ее относительность, он знает, в каком именно месте относительность разрывает причинно-следственную связь, и в этой точке он опирается на собственную волю»[26].

Для меня же эстетический принцип познания мира заключается в моей способности чувствовать и ощущать разнообразие. Я знаю, откуда этот принцип происходит, – из меня самого. Я знаю, что он не более, но и не менее истинный, чем любой другой. Я лишь полагаю, что именно мне суждено было его выявить и таким образом исполнить свое предназначение. «Увидеть мир, а затем изложить свое ви́дение мира». Я увидел мир в его разнообразии. И теперь хочу дать возможность почувствовать его вкус другим.

24 декабря 1908

За первичным Экзотизмом – между объектом и субъектом – следует Экзотизм между физическим и психическим мирами.

«Вслед за господином Тэном[27] можно выделить и противопоставить друг другу два мира, которые, вероятно, находятся между собой в отношениях причины и следствия, но точку их соприкосновения и способ взаимосвязи уловить невозможно, так что приходится считать их несводимыми друг к другу. Таково отношение между внутренним психическим миром, данным нам через непосредственное внутреннее ощущение, состоящее из совокупности чувств, образов, идей, и миром физиологическим и физическим, который сводится к первому, поскольку дан нам опосредованно, через психический, чувственный мир. Этот мир внешний по отношению к нам самим. Он состоит из явлений, вызывающих реакцию в психическом мире, выраженную в колебаниях нервных центров, вследствие чего картина полностью меняется: физиологический мир исчезает, и в поле сознания вторгается мир психический со своей свитой образов и мыслей. И хотя колебания импульсов в нервных центрах происходят у человека, находящегося в сознательном состоянии, а рожденный сознанием образ, в свою очередь, предполагает нервные колебания, мы не улавливаем никакой связи между этим колебанием и ощущением, они для нас явления разного порядка. Таким образом, с точки зрения современного понимания и даже с точки зрения античной метафизики, все наши знания о мире по-прежнему сводятся к нашим собственным ощущениям от него, и нам неведомо, какая существует связь между этими ощущениями и внешними объектами, воспринимаемыми в определенной их интерпретации, которая является результатом колебаний нервных центров»[28].

Из письма Жюлю де Готье,

28 декабря 1908, Париж

Не было ни единого дня с нашей последней встречи, чтобы я не думал о вас многими часами, и порой размышления мои о ваших сочинениях, которыми я всё больше проникаюсь, имели самый плодотворный характер, приобретали самую дорогую для меня форму – форму проделанной работы. В тот самый момент, когда я уже собрался наконец отослать вам обратно драгоценные страницы La Revue blanche, мной вдруг овладел страх, что я лишаюсь точки опоры, и я взялся их перечитывать через призму моего замысла четырехлетней давности, ныне возрожденного к жизни, – «Эссе об экзотизме. Эстетика Разнообразия».

Рассказывать вам об этом в письме для меня было бы затруднительно, да и едва ли я решусь заговорить на эту тему, если только не представится счастливая возможность вновь увидеться с вами в Париже до конца февраля. Дело в том, что самое серьезное и самое строгое исследование моей собственной идеи привело меня к признанию своими истинными учителями только индуистов и вас, а также к тому, чтобы объявить об этом во всеуслышание. Ницше был для меня важной отправной точкой, но я не умею мыслить как он. Кант (ранний Кант) прекрасен своей строгостью, но я не способен чувствовать как он. Меж тем индуисты совершенно меня захватили своим «экспансивным» способом мышления, научили тому, как можно позволить мысли свободно течь и расширяться, а вы – тому, как ею управлять. Я имею в виду мои рассуждения о Разнообразии.

Испытав острое ощущение Экзотизма, все его грани – по отношению к пространству (экзотизм пола и этноса) и ко времени (любовь к прошлому), испытав его поначалу в весьма наивной форме, – я задался вопросом: что же объединяет эти прекрасные ощущения? И связующий элемент я увидел в способности уловить и воспринять Разнообразие. Это и станет моей отправной точкой.

Затем я позволю этой идее свободно прорасти (подобно тому, как поступали индуисты) и вобрать в себя всё вокруг. Однако я не решаюсь изложить вам еще сырую концепцию… Надеюсь, что смогу ее сформулировать, пойдя другим путем, через постулаты, упорядочивающие мой хаотичный пока поток мыслей: «разум… ликует, участвуя в зарождении явления, наблюдая, как из некоей бездны, непостижимой в своей целостности, возникает многообразие форм и вещей…»

Или иначе: «преобразование, совершаемое человеческим разумом над вещью в себе, проявляется в превращении единства в многообразие»; «единство же обнаруживает себя только в многообразии».

Итак, я собираюсь заново полностью проштудировать ваши труды, которые, кстати, сопровождали меня на протяжении всего пребывания в Париже и отправятся со мной в Китай; после них я намерен вновь обратиться к Канту, которого в этом году перечитывал, но без привязки к Разнообразию, а затем возвратиться к вашим размышлениям через Шопенгауэра. Как вы полагаете, приемлем ли такой подход? И не могли бы вы порекомендовать (в порядке наставничества) лучшие переводы «Критики чистого разума» и «Мира как воли и представления», поскольку до сих пор я читал их лишь в изданиях, случайно найденных в библиотеках.

Возможно, в своих рассуждениях я покажусь вам еретиком, предавшим учителя, сбившимся с пути и увязшим в трясине. И всё же позвольте засвидетельствовать вам свою интеллектуальную признательность за то, что в ваших трудах я отыскал нужную отправную точку. Даже если я не достигну цели, по крайней мере буду двигаться к ней и проживу несколько лет прекрасной надеждой. И этим я всецело обязан вам.

Работа над «Орфеем», которая вначале меня сильно беспокоила, теперь принимает более счастливый оборот. Плотное сотрудничество с Дебюсси избавляет меня от одержимости литературой, от чрезмерного «писательства», и я чувствую, что в конце концов смогу создать такой текст, который оставит свободу композитору.

С другой стороны, мое изучение китайского языка у самых просвещенных профессоров не выбивается из общей канвы Экзотизма, ведь это настолько отличающийся от нашего тип мышления, насколько вообще можно мечтать…

Декабрь 1908, Париж

Моя способность чувствовать Разнообразие и осознавать его красоту приводит меня к категорическому неприятию всех тех, кто пытается его ослабить (в идеях и формах) или отрицать, выстраивая наводящие тоску обобщения, – Шюре, временами Пеладан[29], теософы и многие оккультисты…

Не менее губительны и действия других – псевдоэкзотов вроде Лоти или туристов. Я называю их сутенерами, торгующими ощущением Разнообразия.

Декабрь 1908

Противоречие между разнообразием человеческих рас, экзотизмом рас и законом постоянства разума[30].

2 января 1909

Приводя конкретные примеры в своих рассуждениях, я буду воздерживаться от цитирования трудов писателей. Когда философствуешь с помощью слов, удобнее всего искать поддержку в образах, созданных мастерами слова, опираться именно на их высказывания. Но это было бы такой же ошибкой, как если бы литератор избрал темой своих произведений исключительно внутренний мир собратьев по перу или же художник решил рисовать только виды собственной мастерской.

Из письма Жанне Пердриэль-Вессьер[31]

7 января 1909, Париж

…Видели ли вы в последнем номере Mercure de France прекрасный очерк господина Клуара о Морисе де Герене?

Он описывает именно то, что предстоит выразить мне, только в других терминах: вот уже несколько лет я работаю над эссе, в котором планирую изложить свою концепцию эстетики Разнообразия, красоту экзотизма (в его самом общем смысле). Явление, которое Клуар называет ощущением природы, с точки зрения моего подхода, следует именовать иначе. Итог размышлений будет тем же, особенно в части описания глубокого восхищения.

Январь или февраль 1909[32]

Экзотизм природы

Следует различать ощущение природы, «возникшее в тот момент, когда человек сумел осознать ее как нечто отличное от себя самого», и Экзотизм «внешнего мира», который, возможно, следовало бы рассмотреть в предыдущей главе, чтобы не повторяться здесь, а также в заключительной главе, посвященной объекту и субъекту.

Предисловие к главе

В сущности, это эссе об «ощущении природы», над которым я размышляю уже давно и вот теперь снова к нему обращаюсь. Сама обыденность объекта исследования станет тем пробным камнем, что сможет (или же нет) проявить и зафиксировать новизну подхода, право на существование моего ви́дения. Если это ви́дение заставит заново сиять давно поблекшие мысли, разлитые в произведениях Руссо, Жорж Санд и других, значит, оно действительно чего-то стоит. Мне даже доставляет удовольствие испытать мой подход на столь непритязательных материях.

Если же ничего нового в итоге не родится, читатель закроет книгу. Значит, мой замысел не удался, значит, я не обладаю способностью ощущать Разнообразие или читатель окажется неспособным это ощущение ухватить.

* * *

Существует любопытное противопоставление между «ощущением природы» и «жизнью на природе». Мы наблюдаем, чувствуем природу, наслаждаемся ею с огромным эстетическим удовольствием, поскольку в некоторой степени от нее отстранились, обособились. Этот факт обретает особую значимость в моей концепции, если я заменяю понятие «чувствование» понятием «Экзотизм»: Экзотизм природы существует лишь в том случае, если индивид воспринимает ее отличной от себя самого.

Анри Клуар в своей статье «Морис де Герен и чувство Природы» отмечает[33]: «Нередко указывают на то, что острое чувственное восприятие природы проявляется у цивилизаций на довольно позднем этапе развития. Не исследуя здесь первопричин этого феномена и рассматривая только его литературную грань [хорошо сказано], следует констатировать, что все великие эпохи в эстетике из необъятного окружающего мира вбирали в себя лишь Человеческое, и только человеческое. Французская литература, столь же медлительная по части изменений, как и ее античные прародители, лишь к четвертому столетию долгого периода своего расцвета согласилась среди прочего, остававшегося ранее без внимания, считать природу и ее восприятие объектом первого порядка, равным самым возвышенным вещам»[34].

Клуар очень четко описывает отличие Мориса де Герена от чистых классиков и романтиков: будучи по стилю классиком, он разрабатывает излюбленную тему романтизма. «И вот перед нами писатель, принадлежащий к той эпохе, которая сделала чувственное восприятие природы главным и самостоятельным предметом литературного творчества, однако он остается при этом верен великим основам нашей словесности и даже открыл новый аспект западного классицизма».

Морис де Герен являет нам прекрасный пример Экзотизма природы, из которого я намереваюсь вывести Экзотизм этносов и Экзотизм нравов: сперва в полной мере напитаться ими, а затем извлечь из себя и описать их объективный вкус. (О, как одни и те же слова вновь и вновь проявляются всё с той же силой! Я должен прийти к экзотизму сущностному – экзотизму объекта по отношению к субъекту!) Так и Морис де Герен сначала абсолютно проникся природой, а потом полностью отстранился от нее. В то время как его современники-романтики «сделали из природы всего лишь дополнение к собственному „я“ и описывали только отдельные ее аспекты». Таковы все эти Лоти и «туристы-импрессионисты».

Морис де Герен, по сути, описал Экзотизм природы в той же степени интенсивности, в какой я попытался описать Экзотизм этносов в «Беспамятных». Тогда как Шатобриан (в части природы и этноса), Виктор Гюго (в части природы) и Жорж Санд (в части природы!) только и делали, что размывали объект, и в этой разбавленной смеси растворялся восхитительный вкус Разнообразия!

Между Гереном[35] и «Беспамятными» есть пересечения даже в форме изложения: повествование у него идет от «лица» кентавра, «по-кентаврийски» (в моем случае – по-маорийски). Подобно тому, как мой Терий с жалостью говорит об «этих бледных людях с такими смешными руками», кентавр презирает человека, «в наказание превращенного богами из кентавра в двуногое существо и обреченного с тех пор влачить такое жалкое существование». Вот она, «встряска экзотизма», переворачивающая человеческие ценности!

Клуар совершенно справедливо замечает: «Гюго <..> хотел возвыситься над повседневностью и обрести некоторые черты великого Пана, но добился лишь излишней напыщенности. Что касается Ламартина, который в своих пространных описаниях не создал ни одного сколько-нибудь законченного образа, о природе он говорил лишь в связи с предчувствием Бога (другие видели в ней рассеянные «частицы душ», парящие над ликом мира). Наконец, Шатобриан, соединивший лирику Руссо с яркими описаниями Бернардена де Сен-Пьера[36], одушевляет и очеловечивает прекрасные пейзажи и даже сам отходит на задний план, дабы они выступили вперед, свободно развернулись и зажили самостоятельно: Верховное существо[37] начинает собирать воедино свои разрозненные силы, и вспоминаются грандиозные образы Андре Шенье (вечный океан, где клокочет жизнь)… Но именно Герен выразил Природу в ее полноте и единстве, уловил дыхание этого вселенского существа, которое до него проявлялось, да и то лишь отчасти, у Гёте, он смог показать таинственную жизнь гигантского организма, ставшего окончательным и абсолютным фактом, – высшим божеством».

Мне бы хотелось, чтобы всё, что Клуар говорит об ощущении (т. е. об Экзотизме) природы у Мориса де Герена, можно было сказать и о моих попытках выразить Экзотизм этносов! Продолжим параллель: «Она [природа] всё же слишком прекрасна, а он слишком страстен, чтобы, несмотря на столь совершенный союз, она не терзала бы его своей таинственностью. Разве не приходит в отчаяние любовник, когда осознает, сколько мгновений с объектом его страсти могло бы всецело принадлежать ему, однако они ускользают из-за непреодолимых различий между двумя существами?» (См. пассаж о двух влюбленных» из «Двойника Рембо»[38]. Неужели это наблюдение настолько универсально?)

«Такие литературные нарциссы, как Шатобриан, Сенанкур или Амьель[39], окрашивали героев своих произведений в оттенки собственного „я“. А Кентавр, напротив, предстает как самостоятельное, объективное создание. Эта небольшая, но столь выразительная поэма обладает прочностью бронзы»[40]. – Почти дословное повторение того, что я говорил и о своей прозе, о том, какой я хотел бы ее видеть: подобной прочной, отполированной бронзе.

«Герен, несмотря на очевидные отличия от Руссо, Вертера [у Гёте], Сенанкура и Рене [у Шатобриана], в то же время находится в одном с ними поле. Он осуществляет весьма точный и полный синтез[41] множества порожденных ими рассуждений». Еще до того, как прочесть эти строки, я и сам размышлял в подобном направлении: моя концепция экзотизма имеет некоторую общность с «синтетической» живописью, тогда как искусство Лоти вызывает ассоциации с моментальными набросками импрессионистов.

О, мне придется выписать и следующий фрагмент из Клуара! Это его эссе одновременно и обкрадывает меня, и обогащает, предоставляя восхитительный пример Экзотизма Природы. Теперь мне придется приложить все усилия, чтобы продвинуться дальше него. Во всяком случае, решительно проанализировать весь его текст с точки зрения экзотизма.

«Важнейшая отличительная черта Мориса де Герена – объективность. Эта объективность усиливает всякое чувство, так как придет ему твердости, надежности, делает его непреходящим. <…> Морис де Герен лишь соединил глубокое восприятие вселенского Единства с ощущением различия вещей. [Я полагаю, что моя формула эстетики не более и не менее истинная, чем любая другая.] Он создал богов, которые предстают то совершенными в своей гармонии образами, то таинственными, неясными тенями. Вещи в его поэме остаются слишком отчетливыми и обособленными, чтобы в них можно было увидеть эфемерные очертания единого и вечного существа; но на самом деле они, связанные друг с другом в бескрайности времени и пространства, образуют хор, до того упорядоченный, что кажется, будто ими движет воля некоего тайного божества. Вот к чему в точности следует свести так называемый эстетический пантеизм Мориса де Герена!»

Вполне вероятно, что одной из характерных черт экзота является свобода, то есть свободное отношение к объекту, который он описывает или который ощущает, по крайней мере, на заключительном этапе – этапе отстранения. А Лоти и ему подобные одурманены таинственностью своего объекта, с которым самозабвенно сливаются «в божественном опьянении!» и не осознают его самодостаточности. Клуар пишет: «Я полагаю, что сама сила этих красот должна показать, что они не могли родиться без абсолютно свободного отношения автора к своему объекту и без исключительной твердости рассудка: даже в самых упоительных моментах ощущается, что они являются продуктом разума и воли».

И вот еще тезис Клуара, который мне хотелось бы применить к «Беспамятным», заменив «природу» на «расу маори»: «Если ритм фраз вызывает восхищение, то следует заметить, что это справедливое вознаграждение за подчинение природе, постигнутой во всей ее полноте. Каждая из этих фраз призвана, скажем так, проявить тот или иной аспект, отношение или действие, которые и составляют эту полноту, или, по крайней мере, обозначить, в какой степени они остаются от нее отдалены».

13 января 1909

Прояснение понятий «колонист», «колониальный чиновник». – Они никоим образом не могут считаться экзотами! Первый появляется вместе с возникновением «заморской» торговли. Для него Разнообразие существует лишь как возможность жульничать при сделках с туземцами. Что до второго, то сама идея централизованной администрации, общих для всех законов, которые он должен внедрять, изначально искажает его восприятие, делает глухим к разноголосице, то есть к голосам Разнообразия. Ни тот ни другой не обладают способностями к эстетическому созерцанию.

Именно поэтому «колониальная» литература не является полем для Экзотизма.

Парадоксальным образом такая мысль родилась в процессе чтения восторженных «колонизаторов» Леблонов («Вади»[42]). Полагаю, они пропагандируют политику ассимиляции, как они это называют.

21 февраля 1909

Различие между видами искусств: свойства, присущие только музыке, только живописи и т. д. – противоположность синестезии. – Палинодия. – Отречение от моих синестезий[43].

Запретить себе на какое-то время любые сравнения между различными видами искусства. Не пытаться увязать нестилизованный реализм музыки Мусоргского с пренебрежением реализмом и обязательной стилизацией в живописи. – Возможно, удастся нащупать какую-то переходную, срединную позицию.

7 марта 1909, Шербур

Экзотизм противоположных полов.

Два разнонаправленных устремления: отчаянный поиск мистической чистоты через «гюисмансовский» порок и движение от порока к призрачной чистоте – не пример ли это игры двух противоположностей? Те, кто превратил зов плоти в предписанную «для укрепления здоровья» необходимость, всё проиграли, получив взамен лишь ту размеренную однородность, в которой угасает вкус Разнообразия.

Нелогичность выводов Лафкадио Хёрна[44], который на примере муравьев утверждает, что если бы люди не были разделены на два противоположных пола, то продолжительность их жизни была бы выше. При этом он стоит на позициях христианина: «Наивысшая сила, очевидно, есть сила, рожденная бескорыстием».

23 марта 1909

Даже в философии сама тема размышлений, суть отдельно взятых идей менее важны, чем их последовательность, драматургия их сцепки друг с другом и разворачивания, то есть их игра. Философствование есть не что иное, как игра идей; точно так же живопись – это торжество игры линий и красок. Ткань идей в философии подобна фактуре музыкального или живописного полотна.

23 марта 1909

Для того чтобы уравновесить свою осознанно «захватническую» стратегию, я принимаю во внимание существование в реальности понятий-противоположностей и тех, кто эти понятия разрабатывает! Однако важно не обременять себя прямыми оппонентами, иначе рискуешь погрузиться с головой в пошлую реальность, позволив ей бесконтрольно заполонить всё вокруг…

24 ноября 1909, Пекин

Разные заметки.

Экзотизм ребенка. Экзотизм в нем возникает в момент его появления на свет и развивается следующим образом: поначалу для ребенка экзотично всё, до чего он не может дотянуться руками (экзотичное смешивается с понятием таинственного); когда ребенок покидает колыбельку, его экзотизм расширяется до пространства четырех стен; когда он выходит из комнаты, случается резкая перемена, откат. Он включает в поле своего восприятия всё, что находится вовне и жадно живет в огромном мире, ограниченном стенами родительского дома. Для ребенка экзотично всё, чем бы он ни заинтересовался. Следующая резкая перемена происходит позднее, когда, прочитав какой-нибудь рассказ, ребенок вдруг осознает, что всё написанное он сможет однажды пережить! Детские игры по-прежнему продолжаются, но его сознание претерпело изменения: незнакомое доселе чувство, желание, взрослые эмоции. Он знает, что это игра, но сохраняет пережитое ощущение в памяти, чтобы еще раз его прочувствовать. Такова школа жизни. Так будет продолжаться до тех пор, пока всё снова не будет подвергнуто сомнению и не придется заново изучать мир по книгам (историю и географию), сухое повествование которых обесплодит экзотизм.

Экзотизм во французской литературе. – Играет немаловажную роль. – Он неизбежен, поскольку сами французы идеи не изобретают. Корнель заимствовал у испанцев, Лафонтен – у Эзопа и народных сказителей, Жильбер де Вуазен[45] для своих приключенческих произведений заимствовал идеи у Брайтхарта и Стивенсона, для фантастических – из Alice in Wonderland и Alice through the looking glass[46].

Экзотизм может быть только единичным, индивидуальным. Он не предполагает тиражирования. Можно допустить, что ощущение благодати, посетившее одного человека, разделят с ним пятьсот других, но множественный экзотизм представить себе нельзя. А карикатурные экзоты именно так его себе и мыслили! Экзотизм в социальном искусстве[47] удручает. Доля универсальности есть во всяком искусстве. Эпоха Возрождения была щедра на шедевры и во Франции, и в Италии, и в Голландии… Но в социальном искусстве экзотизм невозможен. Английская мысль XVIII века была весьма плодотворна для Монтескьё и Мирабо как для отдельных индивидов, но перенесение этих идей на французское общество привело к плачевным последствиям – породило империю по типу Римской. Экзотизм в общественном устройстве сулит определенные успехи, но в национальном масштабе оборачивается катастрофами – так или иначе, результат оказывается совершенно противоположным самому экзотизму. (Аугусто[48] проводит аналогию с боваризмом на схожих примерах.)

28 апреля 1910

    Заметки к «Эссе об Экзотизме»

         Кочующие стада     (нечто среднее между

                           отарой, табуном и гуртом)

И ладно, если б это были дикие звери! Но нет, это самые кроткие из всех тварей, их легче легкого пасти, взнуздывать или кастрировать. А случись, что кто-нибудь из них взбрыкнет, – невелика беда, ущерб от них всего лишь материальный.

Откуда они взялись? Неужели это выродившиеся потомки тех самых отважных путешественников прошлого? Вовсе нет! Между ними ничего общего! Те «мигрировали» подальше от наступающей цивилизации, как цинично говорят о находящихся на грани вымирания популяциях животных… Но эти понаглее и поизобретательнее. Так откуда же они взялись? Да это потомки домоседов прежних времен: в эпоху больших скоростей они отправляются в далекие дали, чтобы найти там всё тот же привычный уклад с креслами-качалками, теплым пледом и послеобеденным сном. Но оставим намеки: речь идет о туристах и о том, как от них спасаются.

Их обычаи и нравы. – Перемены, которые они приносят. – Причиняемый ими ущерб. – Мусор и отбросы. – Защитные меры, которые чем дальше, тем всё более серьезные (Нанкин[49]). – Следует изучить это явление в первую очередь применительно к Китаю: что туристы видят в этой стране, в ее природе, реках и горах и что мог увидеть здесь какой-нибудь заезжий репортер при абсолютистском правлении – только крепостные стены.

А есть ведь еще и лжепутешественники. Видя, что они собой представляют и что творят, испытываешь настоящий ужас с точки зрения чистого экзотизма. Это явление заслуживает отдельного рассмотрения. Стоит еще раз вернуться к определению экзотизма. Стада туристов исчисляются тысячами голов. Американцы, высаживающиеся в Бельгии, каждые четверть часа совершают покупок на двадцать две тысячи долларов, то есть тратят сорок франков в секунду (так теперь определяется «хороший вкус»). Но не стоит беспокоиться: истинный Экзотизм и экзотов это не затронет! Заметим, что не так давно подобная ложная тревога была в среде художников, когда появилась фотография, а затем еще и стала цветной. Как соотносятся между собой рукотворные механизмы и чувственное восприятие человека? Первые меняются, второе – незыблемо. И если экзотизм какой-нибудь страны из-за развития туризма действительно сокращается, значит, он был слишком примитивным и поверхностным, такой экзотизм можно оставить туристам на растерзание, укрывшись на более неприступных вершинах.

27 мая 1910

    Экзотизм. Заметки к заключению.

Изучая эпоху династии Мин, задаешься вопросом: каким образом незадолго до того, как стать «совершенно китайской», эта нация достигла абсолютной, наивысшей красоты. Дело в том, что для некоторых Разнообразие является необходимой пищей, источником красоты, однако на определенном этапе оно начинает размываться, слабеет и больше не воспринимается как нечто иное, цельное, а просто олицетворяет красоту как таковую. – Вышло что-то вроде палинодии, отречения от идеи всей книги.

Эстетический принцип универсальнее принципа эстетики Разнообразия. Вот пример: искусство эпохи Мин в целом обладает более универсальной красотой, чем искусство периода правления императора Канси, – оно менее «фарфоровое» и менее «китайское»[50]. Красота в общем смысле, по всей видимости, как бы поглощает красоту Разнообразия, которая, таким образом, оказывается лишь материалом для красоты, а не осуществившейся красотой.

21 октября 1910

Качество и количество.

Как утверждает Анри Бувле в предисловии к своему поэтическому сборнику «Царствие земное», никакое различие в качестве не сводится к различию в количестве. Это несколько туманное определение полной однородности в отношении «царствия идей» представляется мне ложным или несостоятельным.

1911[51]

Ощущение Экзотизма усиливает личность, обогащает ее, а не подавляет. – Разница в способностях воспринимать разнообразие. Обладающие способностью им наслаждаться видят в этом источник силы, роста, насыщения. Ощущение разнообразия подавляет все другие. А если оно подавляет и личность, то насколько же слаба была эта личность или вовсе не обладала способностью к подлинному экзотизму.

Из глубин земли своих предков экзот взывает, жаждет, предчувствует иные миры. А становясь обитателем этих миров, заключая их в себе, воссоединяясь с ними, смакуя, он наблюдает, как его родной клочок земли внезапно и во всей своей мощи превращается в Другого. Эта двойная, взаимно уравновешенная игра становится неиссякаемым источником Разнообразия («Советы доброму страннику»[52]).

Вот прекрасный пример: Жюль Буасьер, провансалец, фелибр[53], сочинил свои лучшие стихи на языке фелибров, живя в Ханое. А Гоген незадолго до смерти писал озаренную бледно-розовым светом бретонскую колокольню под снегом[54]. Буасьер позволил созреть своему дивному провансальскому плоду под солнцем тропиков. Это красота обогащенная, перемешанная, но упорядоченная. Разве не смехотворно стремление держаться за свою почву, не желая впитать ничего другого? Допустим, на чужой земле мы не находим привычной нам питательной среды, но разве нет в ней собственных живительных соков? Разве всё, что пьется или вдыхается, не предназначено для того, чтобы стать костями или мускулами? И не стоит забывать про игру идей. Настоящая пища есть повсюду. А вот чего недостает – так это настоящих аппетитов.

Буасьер, громогласно возвещавший о cвоем скором отплытии, когда уже стоял на корабле, отправлявшемся из его родной гавани в Азию, обратил свой взор назад и затосковал о Фелибриже и о милых сердцу горизонтах:

«…Sounge i felibre esteba…»

(«…Мне снятся фелибры…»)

Такова сущность этих славных творцов Разнообразия – они поворачиваются лицом то к одной его стороне, то к другой. И так без остановки. Иначе – крах, гибель. Разнообразие неизменно возрождается; ты раскрываешь свои объятья ему навстречу, а оно вдруг оказывается позади тебя. Так, находясь в Индокитае, Буасьер напишет стихотворения «Будда», «Кладбище в Аннаме» и др. В девяносто шестом, за год до смерти, появятся его восхитительные строки, наполненные экзотизмом, направленным в обратную сторону:

«Наскучило ждать поцелуя Сирен, / И тело стремится к родным берегам, / Где манит, как прежде, отзвук миров. <..> Вдали там клубятся, блуждают дымы / Незримые призраки прежних грехов…»

1911, Тяньцзинь

Истинный Экзотизм – удел вовсе не «экзотических» романистов, а больших художников. В языке Нолли[55] или Леблона подлинного экзотизма нет. Но как много его в произведениях Анатоля Франса, Мориса де Герена, есть он и у Буасьера. Литература экзотизма – это не заметки путешествующих на пароходах, не Клод Фаррер[56] и ему подобные. А вот Киплинг, Ле Руа…[57]

«По моему мнению, среди всех современных авторов лишь один сумел найти язык, на котором можно говорить о древних временах, – это Морис де Герен».

Пожалуй, мой стиль – единственный в своем роде. К примеру, «Ксипехузов»[58] можно было бы противопоставить моим «Беспамятным», но текст этот подпорчен оборотами, вроде: «Шел тысячный год младенчества народов». Ну и что это еще за «великая антиклинописная книга»? А сама идея экзотизма безнадежно разрушена вот таким пассажем: «Стоит прочесть чудесный перевод господина Дессо…», который авторы воткнули прямо в ткань повествования. Братья Рони́ сами же устают от своего вычурного стиля: в начале текст набит ненужными неологизмами, а в конце он заурядней некуда.

В целом «Ксипехузам» недостает тщательной проработки стиля, плотности мысли и, самое главное, экзотизма. Та форма экзотизма, которую выработал я, отличается большей сдержанностью, отточенностью, возвышенностью, цельностью, гармонией.

2 июня 1911, Тяньцзинь

Географический экзотизм. – Разочарование в концепции сферического устройства мира и отказ от нее в пользу представления о Земле как о плоскости.

Косьма Индикоплов, греческий монах, в юности – мореплаватель, писал (резюмируя знания VI века): «Страна, где делают шелк, – самая отдаленная, она расположена за Индией, по ту сторону от острова Тапробана[59]. Именуется она Циница (Китай). С востока омывается океаном. Ученые мужи Индии утверждают, что если провести линию от этой страны до Империи, то она пройдет через Персию и поделит мир надвое. Путь из Циницы по суше через Персию гораздо короче, чем путь морем. За переделами же страны Циница нет ни судоходства, ни населенных людьми земель… Тапробана – это центральный рынок мира. Корабли из Индии, Персии, Эфиопии, Циницы доставляют туда свои товары: шелк, агаровое дерево, гвоздичную пряность, сандал, перец и прочее». («Исторические тексты» в переводе Леона Вьеже[60].)

Если находишься на сфере, то, когда удаляешься от какой-либо точки, одновременно к этой же точке приближаешься! Сфера – это Однообразие. Экзотизм полюсов – фикция. Разве что он присутствует в центре Земли – там, где нет силы притяжения.

Вот когда начался туризм! Как только мир узнал, что Земля – это шар. «Туризм» – понятие, вмещающее в себя всё, что связано с пошлым стремлением к «экзотике». Это же относится и к другим словам из лексикона путешественников. – Следует подумать над ними с позиции моего истинного экзотизма: «ностальгия», «расставание с родной гаванью», морские термины.

Из письма Анри Мансерону[61]

23 сентября 1911, Тяньцзинь

Мой дорогой Анри,

Я знал о твоем назначении на Ла-Манш, но не ожидал, что сопутствующие ему обстоятельства окажутся такими благоприятными, и твоя сдержанная радость в письме меня совершенно успокоила. Я, как и ты, считаю это перемещение по службе удачным и рад, что оно пришлось так кстати. К тому же в любом новом деле так много возвышающего самоотречения. Наконец, я эгоистично радуюсь твоему отъезду, ведь он, по сути, приближает тебя к нам, и мы уже предвкушаем встречу. Мы же договорились об этом, не так ли? У тебя будет своя комната с массивными, покрытыми черным лаком сундуками, украшенными золотыми драконами и вставками из голубоватого фарфора с красными, синими и зелеными узорами времен династии Мин. Мы тебя ждем. Твой приезд в следующем году очень много значит для нас.

А лучше давай сразу отправимся в Пекин. Я страшно тоскую по этому городу. Поверь мне, побережье не стоит твоего внимания. Забудь про Шанхай и порты в низовьях реки. Приграничье Китая – это лишь внешняя оболочка, которая топорщится, подобно отмирающей корке. А внутри – сочная мякоть.

Но вернемся к тропикам. Меня несказанно радует, что, несмотря на наши различия во мнениях и пристрастиях, ты остаешься гораздо ближе мне по духу и по мыслям, чем те, у кого со мной общие увлечения. Сюжет романа или картины, как и тема дискуссии, не столь важны по сравнению с качеством ее участников! Ты описал свои несколько часов в «тропиках», которые тебя, впрочем, не захватили, до того ярко и упоительно, что это до сих пор меня волнует. Начну с того, что «тропики» и «экзотизм» – это вовсе не одно и то же. Чем глубже я погружаюсь в тему, тем больше убеждаюсь, что мне просто необходимо дописать мое «Эссе об экзотизме» – не только для друзей, но и для себя самого. Я рассказывал тебе, что был счастлив в тропиках. И это чистая правда. Все два года в Полинезии меня не покидало ощущение счастья. Бывало, просыпаясь, я плакал от радостного опьянения наступающим новым днем. Лишь боги наслаждения ведают, насколько пробуждение является предвестником всего последующего дня, предвестником неиссякаемого блаженства, щедро отмеренного на все сутки. Я чувствовал, как ликование наполняет каждую частичку моего тела. Мысли текли легко и радостно, я открыл для себя Ницше, я был полон замыслов, свободен, бодр, я восстановил душевное и чувственное равновесие. Случались и разрывы, мелкие разочарования, но они растворялись в огромных приобретениях. В моем воображении остров представлялся мне женщиной. И именно женщина тех мест подарила мне то, что уже не встретить ни в одной «зрелой» стране. Помимо «классической» жены-маори с нежной и чистой кожей, гладкими волосами и страстными губами, я познал и прелесть других свиданий, ласки и вольности, не требующие взамен ничего, кроме нежных слов, взглядов, поцелуев и милой ребяческой болтовни. Самое время подтвердить, пока я еще не вступил в пору глубокой зрелости: юная дева, девица – вот истинная возлюбленная для меня, но она никогда не бывает единомышленницей или же искусно и тонко лицемерит! В тридцать три года в этом еще не поздно сознаться, особенно после двадцати лет беспрерывных влюбленностей – так хотя бы, если я упомяну подобное лет через двадцать, мои друзья поймут, что это сказано мной не из старческого слабоумия, а из самых искренних чувств. В «Эссе об экзотизме» я высказываю ту же мысль: юная девушка по природе своей максимально отличается от нас и потому обладает невероятной ценностью для страстных приверженцев Разнообразия.

Итак, на Таити я познал восхитительно прекрасные ночи; возможно, всему виной смешение ароматов, но я твердо знаю, почему был там счастлив. И уверен, что лет через пять-десять, когда я туда вернусь, чтобы поселиться и писать своего «Властителя наслаждения», я вновь испытаю это чувство (о, без всяких интимных страстей!), но уже в новых формах. А иначе я не буду достоин чувствовать и жить.

Здесь же, по правде говоря, «чувства» не находят удовлетворения. Если в Пекине вся его императорская роскошь хоть как-то скрашивала унылую тоску от грязных оргий с хриплоголосыми певицами, то Тяньцзинь безнадежно провинциален, как какой-нибудь швейцарский или бельгийский городок. Упорными усилиями, кирпичик за кирпичиком, я возвожу внутри себя некое подобие беседки в укромном уголке сада, существование в которой было бы менее отвратительным. Но сама работа по ее возведению подчас отвлекает меня от удовольствия обитания в ней.

Работа над «Сыном Неба» понемногу продвигается. А мое предисловие к «Стелам»[62] уже готово. По форме это просто описание классической стелы как объекта: ее история, назначение, правила наследования; я стремился к тому, чтобы каждое слово имело двойной смысл и глубокое звучание. Я размышлял над твоей идеей представить мою поэтическую прозу, как будто это переводы с китайского. Но уже были Пьер Луис и Мериме[63]. Зачем повторяться? Мне больше нравится недосказанность, пусть читатель догадывается сам.

Поскольку мои первые «Стелы» пришлись тебе по душе, вот еще одна, довольно характерная, которая откроет пятую и последнюю часть моей книги, часть под названием «Срединное царство». А вот и моя «наследственная печать», императорский титул или, если угодно, девиз, который также послужит эпиграфом к этой книге:

Его можно перевести так: «Написано в эпоху Син Сиуань (или же: провозглашено империей сердца) – династии, „не восшедшей на династический престол“».

Это отсылка к главной теме поэм «Без наследственной печати» и «Потерянный полдень», да и всей книги в целом, где присутствует постоянный перенос с Китайской Империи на Империю собственного «я».

18 октября 1911, Тяньцзинь

Об Экзотизме и эстетике Разнообразия

Об Экзотизме как эстетике Разнообразия

Эссе об экзотизме. Эстетика разнообразия

Не стану скрывать, я не сомневаюсь, что большинство читателей моя книга разочарует. Несмотря на «экзотическое» название, в ней не будет тропиков с кокосовыми пальмами, колоний с негритянскими рабами, верблюдов, кораблей, гигантских волн, ароматов и пряностей, «заколдованных островов»[64], восстаний туземцев, небытия и смерти, цветных страданий, желтых идей, всех тех «странностей» и нелепиц, с которыми у обывателя ассоциируется слово «экзотизм». И уж тем более там не будет тех, кто эти ассоциации создавал, раздувал это понятие и, таким образом, его скомпрометировал. А раздулось оно до такой степени, что вот-вот треснет по швам, лопнет, выплеснув всё наружу, и превратится в пустышку. Было бы разумно не использовать такой спорный термин, перегруженный разнообразными значениями, и выковать другой – насильственным образом наделить какое-нибудь слово новыми смыслами. Но я предпочел рискнуть и оставить именно это, мне показалось, что оно еще способно выстоять, несмотря на дурное употребление, и если его хорошенько отчистить, то можно вернуть ему первоначальное значение и ценность. Смею надеяться, что таким – обновленным – оно обретет свойство неологизма, но совершенно естественного, не вызывающего отторжения своей резкостью и излишней острото́й. Из моих объяснений должно быть абсолютно ясно, что Экзотизм для меня – вполне определенное и емкое понятие, обозначающее нашу способность ощущать Разнообразие.

Важно также пояснить, что эта книга – не законченное утверждение, а поиск. Я пишу ее не для того, чтобы перенести на бумагу уже сложившиеся соображения, а чтобы помочь самому себе правильно размышлять – в том смысле, как я это понимаю, то есть приведя в действие всю человеческую триаду: мышление, чувствование и действие. В финале, в последней главе, неотвратимо встанет тревожный вопрос о деградации Экзотизма. Я пишу это сейчас, чтобы ободрить самого себя, чтобы хватило духу признать его существование (хотя я не знаю наверняка, к какому выводу в итоге приду). Если бы я считал, что Экзотизм в масштабах всего мира – величина постоянная или увеличивающаяся, я был бы очень доволен и сперва насладился бы им сам, а затем описал свое ощущение, чтобы другие тоже могли наслаждаться. Однако сегодня, в момент работы над этим предисловием, я совершенно честно признаюсь, что не могу однозначно утверждать, растет ли доля экзотизма в мире или сокращается. Именно поэтому я разворачиваю свои размышления в определенном порядке, выстраивая между ними логические связи. Пусть потом придется пересмотреть ответ, как бы он мне ни нравился, и даже отринуть его, если он окажется разочаровывающим.

И не должно быть никакого соблазна добраться до финала напрямую, одним прыжком перескочив все ведущие к ответу ступени. Это лишило бы всякой ценности не только ответ, но и сам поставленный вопрос. Экзотизм не вспыхивает мгновенно, сам по себе. Надо уметь его вызвать, а затем позволить ему постепенно охватить вас целиком.

[На полях] Этот нерешенный вопрос прояснится не столько при чтении книги, сколько в процессе ее написания. Я знаю, куда стремлюсь, но и сама цель – это развилка, неопределенность. И, возможно, неопределенность мучительная.

[На полях] Это сродни дневнику. Да, все этапы расписаны, но дорогу мы будем прокладывать вместе. Урок еще не пройден.

[На полях] Есть один пугающий постулат, уже не помню, где я его вычитал: «Энтропия вселенной стремится к максимуму». Это утверждение довлело надо мной всю мою юность, всё отрочество, все годы моего взросления. Энтропия – это совокупность всех внутренних, недифференцированных сил, всех статичных и скрытых энергий. Не знаю, опровергают или подтверждают эту теорию нынешние всплески научной мысли. Но я представляю себе Энтропию чудовищем более страшным, чем Небытие. Небытие состоит изо льда и холода. А Энтропия – нечто теплое. Небытие, как мне видится, обладает свойствами алмаза. Энтропия же – тестообразная. Это теплая опара.

21 октября 1911, Тяньцзинь[65]

Перечитываю свои первые заметки. Бернарден де Сен-Пьер! Прочитал его только здесь, в Тяньцзине, семь лет спустя. Возможно, упомянул его тогда из презрения к приторности его прозы. А Лоти? – Я уже продвинулся дальше него.

«Цитат приводить как можно меньше». – О, ни одной! Никаких цитат! А вот это хорошая мысль: «сформулировать доводы к существованию параллелизма между временнóй дистанцией (Историзм) и дистанцией пространственной (Экзотизм)». «Андре Жид говорит, что понятие „эпоха“ равнозначно понятию „отечество“». – «Да, сударь, эпоха важна… и как мне не восхищаться эпохой, в которой я живу… Да, я хочу, чтобы мне позволили любить мою эпоху так же, как Баррес любит Лотарингию, свою родину… Просто поймите, эпоха, как и Родина…»[66] – В общем, ни особой ностальгии, ни стремления к чему-то иному. Существует лишь непосредственная радость от жизни в свою эпоху в сопоставлении с другими. И постоянное укрепление индивидуализма.

Остро чувствуя Китай, я никогда при этом не хотел быть китайцем. Ощущая глубокую связь с ведийской эрой, никогда не сожалел, что не родился пастухом три тысячи лет назад. Моя отправная точка – старая добрая реальность, то, что существует сейчас, – и Отечество, и Эпоха.

Надо вернуться к идее из первой заметки рассмотреть все чувства с точки зрения экзотизма, а также экзотизм чувств между собой (Экзотизм между различными искусствами).

Экзотизм противоположного пола – уже был рассмотрен.

Следует уклониться от сотрудничества с Пьером Ришаром[67], впрочем, он и сам проигнорировал такую возможность.

21 октября 1911, Тяньцзинь

    О сущностном Экзотизме (Последняя глава)

Если какой-нибудь читатель, по случайности, и добрался вместе со мной до этого места, то пусть оставит меня здесь, в этой самой точке. Не ровен час, перехватит вдруг дыхание, сведет судорогой мышцы или еще что случится из-за недостаточной физической подготовки. Ведь мы подошли к труднодоступным вершинам, где воздух разрежен и преобладают ледники. В начале пути я дал обещание дойти до конца, но никто другой этим обещанием не связан.

До сих пор у нас было надежное снабжение провизией в виде чувств и ощущений – раз за разом всё более жарких и острых. А на этом месте они иссякают, от них останется лишь отблеск – бледный и бесплотный. Но я бросил самому себе вызов и должен двигаться дальше.

Итак, в этом месте происходит схватывание субъектом объекта почти во всей его полноте. Но объект, очевидно, не исчезает. Более того, мы знаем, что он никогда не исчезнет. И вот перед нами проявление Различия, но разглядеть его еще трудно; всё происходит внутри сознания. Это проявление антиномий.

Доверившись словам, начинаешь видеть, насколько ярко обнаруживает себя экзотизм в антиномиях. Понятия не просто различаются, но прямо противостоят друг другу! Если вкус экзотизма ощущается тем острее, чем больше степеней различия, то что может быть сладостнее, чем противоборство непримиримых начал, вечное столкновение противоположностей? Но если вдуматься: какая сухая и бесчувственная категоричность – белое или черное, черное или белое.

[Проанализируем. Способность ощущать Разнообразие, следует это пояснить, состоит из двух фаз, одна из которых сводима к другой. В первой фазе один из дивергентных элементов – это мы сами. Во второй – мы констатируем различия между двумя частями объекта. Чтобы вторая фаза приводила к ощущению экзотизма, она должна быть сведена к первой: субъект сливается с объектом и на какое-то время отождествляет себя с одной из его частей, и между разными частями вспыхивает чувство Разнообразия. Без этого экзотизма не возникнет. Сама по себе констатация субъектом того, что объект не гомогенен, а является совокупностью различных элементов, не приводит к вспышке чувства разнообразия, а представляет собой простейшую мыслительную операцию, вроде арифметического сложения или библиотечной каталогизации. Всё это азы весьма уважаемых наук, но это не Экзотизм.]

Итак, столкнувшись с антиномиями, с диаметральными противоположностями, Рассудок должен будет принять ту или иную сторону. Но возможно ли это? Добро или Зло? Непрерывность или Дискретность? И так далее… Выбор труден. Бросать жребий? Но в этом случае результат окажется неубедительным. Наблюдающий не будет склоняться ни к одному, ни к другому. Экзотизма не возникнет.

И тогда он, вероятно, займет позицию созерцателя. Но от этой позиции веет мертвечиной. Радость, какую называют абсолютной, столь же тяжела, сколь и муки вечного проклятия. Я видел ребенка, который расплакался от страха, услышав возвышенное описание вечной, застывшей, абсолютной радости рая. Ад пугал его меньше.

[Или иначе: чувствующий субъект, достигнув этих высоких ледяных вершин, удовольствуется тем, что будет переводить взгляд с одной из них на другую, не испытывая истинного наслаждения ни от красоты, ни от ликования мускулов. – См.: Сила и новизна образов мускульных усилий у Клоделя. – Это пробуждение нового ощущения от телесных усилий.]

В завершение главы, с некоторой долей иронии, следует противопоставить этим выхолощенным, лишенным экзотизма философским рассуждениям закон сущностного боваризма, который, возможно, станет единственной цитатой в книге. – Если цитировать, то только Жюля де Готье. «И он наслаждается [вновь обретенным] разнообразием».

без даты, вероятно, 1912

Наряду с «состоянием познания» необходимо говорить о состоянии ясновидения, которое не является ни отрицающим, ни разрушающим.

12 апреля 1912

Оценка и коллекционирование. – Коллекционировать предметы, которые пусть и незначительно, но различаются между собой, означает также воздавать должное Разнообразию (пусть и слишком прямолинейно). Заурядный коллекционер полагает, что принцип собирательства состоит в подборе схожих или близких по смыслу предметов… Какое заблуждение! Весь интерес именно в Разнообразии. Чем тоньше и неуловимее различия, тем больше обостряется чувство Разнообразия. Красный и зеленый? Вовсе нет! Красный и красноватый, красный и бесконечные оттенки красного. Скопление объектов в одном месте облегчает процесс распознавания, выявления их отличий. Всякая выстроенная последовательность, градация или сравнение порождают разнообразие. Разрозненные объекты одного порядка воспринимаются как более-менее схожие, однородные, но собранные вместе, они противопоставляются друг другу или, по крайней мере, «существуют» с тем большей силой, чем богаче и пластичнее материя, их составляющая, чем больше в ней заключено свойств и нюансов.

4 января 1913

Я не стремлюсь намеренно множить парадоксы, но признаю их право на существование и даже сам создаю при необходимости. Позитивистская составляющая этой книги, ее основа, отправная точка выражена в чистом отрицании, поскольку прежде всего мне необходимо очистить понятие «Разнообразие», и в особенности понятие «Экзотическое», от всех чересчур позитивистских значений, которыми их до сих пор нагружали. Нужно расчистить пространство, вымести мусор, а затем не просто по новой заполнить некий пустой бурдюк, от которого несет скисшим вином, но порвать и сам бурдюк, чтобы о нем больше не вспоминали. Тогда слово «экзотизм» вновь обретет свою первозданную чистоту и не будет означать ничего другого, кроме ясного и насыщенного чувства Разнообразия.

5 января 1913

Отказ от жанра литературной критики. – Я откажусь от цитирования даже в той части, где анализирую самые смачные образчики «тропического экзотизма» – независимо от того, восхищаюсь ли я автором или порицаю его. Цитаты, если они бессистемны и вырваны из контекста, станут лишь случайными вставками в книге, сутью которой является последовательное разворачивание мысли. Обилие цитат я считаю признаком невежества или дурновкусия, а отдельные слова, заимствованные из какого-либо профессионального лексикона (не в рамках цитирования), и вовсе напоминают заплатки. Цитирование, безусловно, имеет право на существование, но только если это прием, на котором построено всё рассуждение, – если это не отдельные заплатки, а элементы законченного узора, наподобие мебельной инкрустации[68]. Позднее, в другом месте, я доведу до ума эти «заготовки» размышлений и проанализирую их с позиции литературной критики. Но сейчас к моей «столярной» работе мне совершенно не хочется привлекать ни заурядных ремесленников, ни искусных художников, которых я и вовсе предпочитаю не препарировать. К тому же далеко не всякая цитата обладает самостоятельной силой. Обычно она затмевает обрамляющий ее текст, вызывая у читателя лишь одно желание: обратиться к исходному произведению и прочесть ее продолжение. Совсем другое дело – аллюзия. Литературная аллюзия – это довольно тонкая, изящная игра ума, в ней присутствует скрытая цитата (иногда – поговорка или крылатая фраза, в частности, в китайской литературе, которую следует отдельно рассмотреть в этом контексте). К такому приему я буду обращаться часто. По крайней мере, это не нарушит звучания моей собственной фразы.

Экзотизм – явление того же порядка, что и боваризм, но его можно считать вторичным по отношению к боваризму, если под последним понимать «созидающую девиацию». Фундаментальный боваризм – это свойство (а я бы назвал это базовой потребностью разума), участвующее в формировании бытия индивида посредством Разнообразия, и само порождающее Разнообразие. А теперь необходимо описать все формы, которые может принимать Разнообразие. Из близости природы этих двух явлений (Экзотизма и боваризма), а возможно, и родства (я пока не знаю), проистекает общность их проявлений. Всё, что Жюль де Готье говорит о боваризме или о созидающей девиации, можно в точности применить и к понятию Разнообразия, а именно: «Роль Разнообразия как формирующего начала для всякой психологической реальности была более или менее четко обозначена всеми великими писателями, драматургами и проч. Историю литературы следует составлять именно с позиции Разнообразия. Такой принцип позволит достичь той степени упорядоченности, ясности и универсальности, какой не смогла пока добиться ни одна система классификации, ибо в основе этой идеи нет ничего случайного, ничего привнесенного извне, наоборот, в силу своей психологической природы она является неотъемлемой частью любого объекта, описываемого в литературном произведении, и потому стоит выше любой последовательности конкретных событий или обстоятельств»[69].

Начать следует с разбора произведений Лафкадио Хёрна, просвещенного путешественника, обосновавшегося в Японии. (Прошу меня простить, что начинаю с покойного.) Необходимо сразу оговориться: мои литературно-критические эссе не требуют глубочайшего знания предмета, в данном случае – Японии, их целью является оценка литературной позиции автора и ничего более.

1913

Деградация Разнообразия. – Вероятно, она действительно происходит. Равносильно тому, как энергия вселенной, или ее энтропия, стремится к максимуму.

Хоть и медленно, но процесс идет. Не связан ли он с ростом могущества человеческой расы? Остается лишь сожалеть о таком. Весьма печально наблюдать за этим процессом и быть его частью. Деградация Разнообразия связана с развитием цивилизации, с открытиями… Мне тридцать пять лет, ровно половина жизни, а на моем веку уже произошло завоевание обоих полюсов Земли; вот-вот закончится строительство Панамского канала – и до Таити можно будет добраться прямым путем из Европы…

Или же это явление космического порядка, связанное с движением Солнечной системы в направлении созвездия Геркулеса, а быть может, со снижением активности самого Солнца? В этом уже меньше человеческого, и в таком случае горевать было бы нелепо.

Так или иначе, приходится констатировать: деградация экзотизма – закономерный ход вещей, связанный с развитием человечества… Но одновременно растет и стремление к распознаванию даже малейших оттенков различий, что, возможно, уравновесит процесс.

Из письма Анри Мансерону,

3 февраля 1913, Чандэ

…Мне остается только признать твою правоту, когда ты усматриваешь в моих «Стелах» непроизвольное отречение от той установки на литературный экзотизм, которую я излагал тебе ранее, однако это не отречение, а выход за ее пределы. В своих стихах я пытался лишь выразить себя. И должен сказать, что экзотизм сильно облегчил задачу – не в том, что касается выбора «сюжетов», такое я экзотизму не доверил бы, но он позволил мне найти форму, новую среду, новые декорации. Еще один шаг – и «Стелы» полностью освободились бы от своего китайского происхождения, чтобы явить новый литературный жанр во всей его строгости и чистоте, подобно тому, как роман, выросший из «Принцессы Клевской», продолжил свое существование в «Саламбо», затем распространился на всё, а потом превратился в ничто. Возможно, позднее, гораздо позднее, я переиздам «Стелы», и в них не останется ничего китайского, даже бумаги. Ведь жанр элегии не зависит от национального происхождения проливаемых слез, а в жанре античной оды можно при желании воспеть и христианского Бога.

Ты ведь знаешь, уже очень давно я стараюсь не повторяться: от «Беспамятных», фиксирующих объективную реальность или притворяющихся таковыми, я перепрыгнул к «Властителю Наслаждения», который начинается со слова «Я». Но в этом случае мне представляется, что разница между двумя моими книгами еще отчетливее: второй сборник – «Картины» – будет, пожалуй, более убедительным, более решительным и неожиданным. «Стелы», строго говоря, представляют собой собрание стихотворений в прозе, хотя прямоугольная рамка, в которую заключено каждое из них, задает жесткие границы этому весьма гибкому по форме жанру. Но жанру «Картин» не придумано пока названия, его не встретить ни у Низара, ни у Лансона, ни у Дешана или Нордау[70]. Если бы мне потребовалось его обозначить, то я бы не нашел ничего более подходящего, чем «Ярмарочные заклички» или «Балаганный вертеп». Собственно, это и есть заголовок для предисловия. Тут и толпы зрителей, которых нужно привлечь, и яркие, кричащие, масштабные полотна (сразу не разберешь – то ли на них красная краска, то ли кровь), их требуется объяснить, помочь «разглядеть».

Но поскольку речь идет о литературе, никаких живописных инструментов у нас нет, создавать образы и показывать картинки приходится только с помощью слов. Отсюда и необходимость присутствия рассказчика – зазывалы, выступающего перед разинувшими рты зеваками… Он наделен почти магической силой. С небывалой страстностью он плетет свои словесные фантасмагории. И вдруг раз – и перед нами серая стена. Сюжеты взяты из китайской истории. Форма разнообразная, заимствованная из их традиционной живописи: картины, что вешают на стены, и те, что представляют собой разворачивающиеся свитки; материал – китайский лак и фарфор… Но всё это должно подчиняться изначально заданному жанру ярмарочной заклички.

Оды: Римский Капитолий или какая-нибудь всем известная гора. Постараюсь обойтись без гусей.

Как метко выразилась Рикетта[71], я «холоден» к Китаю. Да, я к этому стремлюсь – отстраниться от него; зацикливаться на одном Китае, каким бы он могущественным и неистощимым ни был, я считаю слабостью и трусливым самоограничением. Немалая заслуга сего великого, в высшей степени «экзотического» края в том, что он позволил расцвести моему собственному экзотизму.

Обозначаю это в качестве литературной установки. Ибо с позиции чисто философской игры идей я пока его не рассматривал. Я обязательно напишу свое «Эссе об экзотизме», как эстетике Разнообразия, первые наброски которого я, кажется, показывал тебе еще в Шербуре. Но, полагаю, ни к чему сейчас рассказывать про глубину того рва, что я продолжаю выкапывать, разграничивая механические философские построения и свободную игру слов и смыслов…

6 мая 1913, Тяньцзинь

          Написано в походном ритме —

          в среднем по странице в день

Об Экзотизме как эстетике Разнообразия

Не сомневаюсь, даже уверен, что большинство читателей моя книга разочарует. Несмотря на название, уже несколько скомпрометированное, в ней почти не будет тропиков с кокосовыми и арековыми пальмами, не будет гуаявовых рощ, диковинных цветов и плодов, обезьян с человекоподобными «лицами» и негров с повадками обезьян, не будет никаких гигантских волн, никаких ароматов, никаких пряностей, разве что в прямом смысле – в качестве приправы или, вернее, закуски, подготавливающей к приему более основательной пищи. В ней будут лишь вскользь упомянуты морские путешествия к далеким островам. Цветные слезы в ней прольются, но быстро высохнут. Не найдется в ней места и сетованиям по поводу «несхожестей», наоборот, они будут всячески превозноситься. И самое главное – не будет идти речь ни об управлении колониями, ни о бюджетах. Худшее, что может случиться с этой книгой, – ее разберут по косточкам, извратят смысл (даже если критика окажется благожелательной) и поместят в раздел «колониальной литературы», где она застрянет навеки.

Ведь сегодня словом «экзотизм» принято обозначать всё вышеперечисленное. Это понятие скомпрометировано, раздуто, затаскано, оно вот-вот лопнет, выплеснув наружу всё свое содержимое, и останется лишь пустая оболочка. Мне следовало бы воздержаться от использования столь опасного, двусмысленного слова. Выковать какое-нибудь другое? Но будет ли оно таким же удачным и таким же естественным, как «боваризм» – термин, изобретенный и наполненный смыслом автором, на которого я здесь ссылаюсь и с которым солидаризируюсь, позволит ли заново изобретенное слово развивать мне мою собственную мысль? Я всё же предпочел рискнуть и сохранить слово, найденное в самом начале и показавшееся мне достаточно емким и глубоким, несмотря на затасканность. Я постарался очистить его от всех наслоений настолько тщательно, насколько это возможно, и вернуть ему первоначальную ценность, его истинный вкус. Смею надеяться, что, обновленное таким образом, оно обретет волнующую свежесть неологизма, но без излишней резкости и остроты́. «Экзотизм» в моем понимании (и следует это четко сформулировать) есть не что иное, как универсальная способность чувствовать Разнообразие; в эстетическом плане это проявление того же самого чувства, его развитие, игра, его полное высвобождение – пик его восприятия и, наконец, чистейшая, проникающая в самые глубины красота.

* * *

Можно было бы поддаться искушению и отчасти положиться на уже имеющиеся соображения о природе и сущности вещей, в частности, о строении материи. И я поддамся такому искушению. Находясь в этой точке своих рассуждений, я задаюсь вопросом: является ли основа всего сущего однородной или разнородной по своей природе? Ответ на него, как мне представляется, имеет решающее значение. Если в глубинных основах реальности однородность преобладает, то из этого вытекает ее грядущее торжество в чувственном реальном мире: во всём, что мы осязаем, трогаем, постигаем, во что крепко впиваемся зубами и ощущаем всеми рецепторами. И тогда наступит Царство Теплой Однородности – вязкая, гомогенная масса, в которой невозможны ни взлеты, ни падения, и она уже маячит на горизонте в связи с грубым стиранием этнографического разнообразия. Но если, при счастливом стечении обстоятельств, по мере нашего настойчивого углубления в суть вещей будет всё острее проявляться разнородность, тогда еще есть надежда. Хочется верить, что фундаментальные различия никогда не сплетутся в единую, без швов и заплат, ткань реальности и что распространяющиеся повсеместно всевозможные слияния, падения барьеров, глобальные сжатия пространств каким-то образом сами собой компенсируются возникновением новых перегородок, неожиданных лакун, филигранных сетей, которые тонкими линиями расчертят области, ранее казавшиеся сплошными. Да, давайте обратимся с вопросом к материи, сохраняя тем не менее определенный скепсис насчет ответа, наподобие человека, который, подкидывая монетку, ставит на орла, но если выпадает решка, то подкидывает снова. И если материя ответит «нет», мы всё равно добьемся того, чтобы она ответила «да».

И вот, выясняется, что материя сама отвечает «да». На какое-то время она становится моей единомышленницей. Однако надо сперва разобраться, что подразумевается под понятием «материя». Что это за «субстанция» – твердая она или нет, делимая или нет, плотная или пустотелая и т. д.? Свое представление о материи я черпаю из современных концепций, которые сформулировали Томсон, Эйнштейн, Сванте Аррениус, В. Оствальд, Жан Перрен, Пьер Вейс и супруги Кюри. Все их открытия, официально запатентованные в разных странах, убеждают меня в том, что материя негомогенна по своей природе. Она имеет «бесконечно» зернистую структуру, и это отрицает строгое применение принципа математической непрерывности по отношению к реальности.

Из письма Жюлю де Готье

11 января 1914, Пекин

Мое путешествие[72] всё больше приобретает для меня ценность чувственного опыта, переживания на местности моментов столкновения воображаемого и реального: гора, которую видит «поэт», и та же самая гора, взятая штурмом тем, кому она преграждает путь, – тем, кто после десятичасового этапа и ночной стоянки, возможно, обнаружит по ту сторону перевала в качестве дополнительной награды (но заботит ли его это?) необычайно прекрасное зрелище… Или река в виде прочерченной на карте линии и она же, только пройденная на лодке от истока до устья…

А потом, после того как мои кости и мускулы выполнят свою работу, надеюсь, я обрету право на высказывание – по крайней мере, право на то, чтобы встать на сторону воображаемого – воспоминаний и умственных построений. Ценой десяти месяцев тяжкого физического напряжения я завоюю право на то, чтобы удалиться на покой, право на долгие размышления без всякой определенной цели. И претенциозность этих слов простительна, когда понимаешь, что за ними стоит.

Это путешествие обещает стать действительно прекрасным. Четыре месяца мы будем погружаться в неведомое время – настигать и фиксировать прошлое, а следующие пять месяцев – осваивать неведомое пространство, нанося его на бумагу. Вы уже знакомы с Вуазеном. Третий спутник – тоже нашего круга. Это Жан Лартиг, ваш почитатель, – дух, заключенный в молодом, полном сил теле. Мы трое с самого начала как никто понимаем друг друга и, что не меньшая редкость, искренне любим и ценим.

3 июня 1916

    Человеческое – Сверхчеловеческое —

    Внечеловеческое

Человека, считающего себя мерилом всех вещей, настигает скорое разочарование. Свое разочарование он называет добродетелью смирения. (То есть превращает его в добродетель.) Человек, считающий себя мерилом всех вещей, желает он того или нет, является художником. Художник создает произведения подобно тому, как человек создает человека. Обращаться к Богу, создавать своего бога – не означает выйти за пределы человека, а лишь выбрать из всех человеческих качеств несколько подчас противоречащих друг другу, как, например, доброта и справедливость, и сотворить из них некое чудовище с разнонаправленными чувствами, наподобие какого-нибудь двенадцатирукого шиваитского идола. Но об экзотизме божественного я рассуждал в другом месте. Теперь я хочу свернуть с этого пути, отойти от рассмотрения стремления к божественному и проложить дорогу к обожествленному Разнообразию, к чудесному, могущественному, вдохновляющему Разнообразию – к Внечеловеческому.

Этап, или, точнее, возвышенный миг, который придает зарождению этого чувства всю полноту, подобную разрешению от бремени, и неимоверную силу всем органам и мускулам, – этот этап есть Сверхчеловеческое. Примем определение, предложенное автором термина, и постулат о том, что человек стремится стать Сверхчеловеком…[73] Однако это лишь накачка всё той же оболочки, а не выход за ее пределы; усиление свойств, а не потрясение от незабываемого столкновения с Разнообразием. Понятие «сверхчеловек», как и само это слово, в основе своей остается относящимся к человеку.

Достичь Внечеловеческого не означает стать бесчеловечным. Внечеловеческое – это не синоним жестокости или варварства, то есть чего-то противоположного человечному, понимаемому как проявление доброты. Всё это по-прежнему качества, присущие человеческим существам. Не будем подражать тому китайцу («с кристально чистой душой»[74]), который наградил одного из величайших мужей своего времени, Ся Цзе, «самого мужественного, самого человечного из всех людей», посмертным именем «Бесчеловечный»[75].

[Итак, в своих умопостроениях я буду использовать цитаты исключительно из собственных текстов. Не столько из тщеславия, сколько для того, чтобы не превращать книгу в некое подобие инкрустации, а это не то же самое, что мозаика. – Мозаика? Пусть так, но не инкрустация. Никаких длинных цитат, максимум в одно-два слова.]

Внечеловеческое – это нечто отличное от человека. Осознать его можно не столько через непосредственное чувственное восприятие, сколько через поиск этого чувства. Не следует его путать с Абсолютом. Его истинное Имя – Другой. А значит, это не Бог, а событие сознания… Это способность мыслить исключительно исходя из существования Другого.

* * *

Жертвование – весьма полезная вещь, если хочешь полнее ощутить Разнообразие: в распутстве лишить вдруг себя плотских наслаждений – значит смаковать само распутство; в целомудренном покое превозносить эротические радости. – Монашеские практики – уж монахи-то знали в этом толк.

В случае с Разнообразием жертва всегда будет прекрасной.

21 апреля 1917, Шанхай

    Imago Mundi

Это – Первооснова, дальше которой нет Ничего.

Экзотизм. – Его обоснование. – Его универсальность. Я помещаю Экзотизм в центр своего ви́дения мира; я ищу его, стимулирую его восприятие, я его измышляю, когда не могу найти; я открываю его тем, кто достоин его и взыскует, – тем, кто достоин его, но пока о нем не ведает; Экзотизм не есть единственный источник эстетики, но фундаментальный Закон интенсивности ощущения, высшая точка чувствования, а следовательно, и жизни.

Только через восприятие различия, в Разнообразии, проявляется бытие во всей своей полноте.

а) Мои собственные поиски Экзотизма, первые и наивные, происходили в путешествиях, но воплотились они в чистом творчестве – в «Беспамятных». По возвращении, и в преддверии нового путешествия, мое понимание Экзотизма расширилось, оно больше не ограничивалось областью чистой географии, а стало системой восприятия мира.

Когда задумывалась эта книга, я был уверен, что просто изложу свой «способ видеть», я планировал всего лишь описывать мир таким, каким его воспринимаю, всеми своими чувствами, во всём его многообразии. Кинтон как-то сказал мне: «Полагаю, каждый из нас в состоянии выразить лишь одну мысль…» И я осознал, что мне предстоит погрузиться в бескрайнее море идей, дабы выудить оттуда ту единственную – и выразить ее. Я считал, что этот путь приведет меня к созданию произведений, которые будут по-настоящему прочувствованы лишь немногими. С этого начался второй период, связанный с Китаем: были написаны «Стелы» и «Картины».

b) Однако некоторые размышления, основанные на общих наблюдениях (связанных с турецкой, китайской и русской революциями, да и с нынешней войной), побуждают меня придать моей теории Экзотизма бо́льшую универсальность. Я бы не хотел, чтобы она уступала по своему охвату «вселенской» концепции католицизма Клоделя, с ее причастностью к морю, к воде, к разуму. И теперь, пребывая в этом своем одиночестве, я понимаю, что моя концепция оказалась гораздо обширнее, чем я предполагал, и что она объемлет (желают они того или нет) всех «людей, моих собратьев»[76] (желаю я того или нет).

Итак, в своих интуитивных поисках Экзотизма я, по сути, искал интенсивность, а значит, силу и саму жизнь. Полагаю, нет нужды по новой объяснять то понятие, которое ранее уже было охвачено другими, – ценность жизни. Одни ее провозгласили, другие прочувствовали.

Наблюдая за тем, как отличные друг от друга ценности стремятся к смешению, к уравниванию, к деградации, я пришел к выводу: все люди в той или иной степени подчинены закону экзотизма. И понимая, что Экзотизм в целом на поверхности Земли сокращается, я решил призвать своих собратьев-людей к тому, чтобы они хотя бы отчасти прочувствовали этот закон, который я поначалу считал лишь своим личным эстетическим принципом.

После окончания войны я мог бы воздействовать на людей, показав, что ценности, ради которых они сражались друг с другом, – слабые и обречены на дальнейшее ослабление; разнообразие они превратили в примитивную вражду.

Накал Экзотизма в мире снижается. Экзотизм как источник энергии – ментальной, эстетической или физической (хоть я и предпочитаю не смешивать эти разные планы) – постепенно угасает. Таким образом, в момент, когда я обретаю твердую уверенность в том, что мой персональный эстетический принцип является универсальной, действенной доктриной (логически отвергающей всякую метафизику Брахмы и всякое слияние с объектом любви или с божественным), – в тот самый момент я осознаю, что ее поле в этом мире неуклонно сокращается! (См. старую формулу, приведенную ранее: «Энтропия вселенной стремится к максимуму».)

Средства, способствующие истиранию Экзотизма с поверхности Земли, – это всё то, что зовется прогрессом. Законы прикладной физики; путешествия на новейших механизмах, из-за которых сталкиваются нос к носу разные народы и, о ужас, перемешиваются, перетасовываются – при этом без всяких войн. Неизбежное истирание религий. Где же мученики? Или их место заняли другие (Пеги́ ведь был солдатом[77]) – те, кто гибнет совсем по иным причинам. И где же тайна? Где дистанция?

Между царем и мужиком, между Сыном Неба и народом, несмотря на концепцию патернализма, существовала весьма значительная дистанция. Старинные королевства, мелкие немецкие княжества и итальянские города-герцогства были прекрасным полем Разнообразия. А наделенный властью народ повсюду насаждает одинаковые нравы и одинаковый образ жизни.

Но нельзя так просто сдаться: когда Экзотизм ослабевает, нужно действовать. Вслед за Лилит, которая просила: «Господь, пошли мне мужчину!»[78], впору воскликнуть: «Владыка мира, пошли мне Другого!» – обращаюсь я к бож… нет, к Разнообразию! Ведь божественное – это всего лишь порождение человеческого разума.

* * *

Итак, Разнообразие сокращается. Внутри человека происходит борьба между известными, измеренными силами, и чтобы вспыхнула эта борьба, достаточно лишь небольшого превосходства одной из сил: 1/2 mv²[79]. Но где же здесь место таинственному, волнующему моменту приближения, неведомому аромату Разнообразия, что предвещает его окончательный триумф? В этой войне нет ничего таинственного.

* * *

Разнообразие сокращается. И в этом главная угроза земной цивилизации. А значит, надо бороться с вырождением, сражаться с ним не на жизнь, а на смерть – и, быть может, умереть красиво.

Поэты, провидцы, ведут такую борьбу непрерывно – либо глубоко внутри себя, либо, как предлагаю я, штурмуя преграды на пути к познанию: пространства и времени, закона и причинности. Для человека даже малейшая брешь, пробитая в этих преградах, куда важнее, чем прорыв оборонительной линии Гинденбурга! Вот уж чего не следует нынче говорить, а тем более писать.

Лекарство против сокращения Экзотизма заключается в прославлении тех его составляющих, которые еще сохраняются: женщина (безусловное осуждение феминизма как чудовищного социального отклонения); далекое и неизведанное прошлое (исследования, направленные вглубь веков). К будущему следует относиться с осторожностью и иронией. Является ли будущее экзотичным? Фантастические романы в жанре предвидения кажутся мне чем-то вроде картонных манекенов, которых желают выдать за каменные статуи.

Итак, Владыка мира, за что же мне хвататься? – Написать, наконец, это эссе, и отныне во всём с ним сверяться. – Возможно, в других уголках Вселенной зарождаются новые миры Разнообразия. (См. теорию адиабатического холодного сжатия.)

Первое кругосветное плавание, вероятно, было самым разочаровывающим. К счастью для Магеллана, он умер еще до его завершения. А его шкипер просто выполнил до конца свою работу, не подозревая о том, что произошло страшное: отныне Дальнего Предела больше не существовало!

Вот итог, к которому мы здесь пришли: Разнообразие – это всеобщий источник энергии. Холодный и горячий полюса. Обменная реакция. Работа.

8 октября 1917, отбывая из Хайфона

Часть первая: Деградация Разнообразия

Часть вторая: Разнообразие как источник

            любой энергии

Часть третья: Ре-интеграция Разнообразия

          Таким образом, вся книга

          строится по законам драмы.

– Книга в действии:

          Констатация – Отчаяние —

          Новый импульс

Экзотизму грозит деградация. Пришла пора провозгласить это отчаянное, трагическое пророчество. Необходимо описать те виды экзотизма, что находятся в состоянии угасания. В качестве самого простого примера разобрать географическое Разнообразие – единственное, которое было исследовано, и понятное всем, а затем показать, как оно сокращается. Итак, географический экзотизм. Далее – в человеческом измерении: экзотизм Бога по отношению к человеку, экзотизм героев по отношению к обычным людям, экзотизм монарха по отношению к народу. Во всех этих категориях полным ходом идет деградация. Экзотизм войны также деградирует. (Логично, что я обращаюсь к войне, но обращаюсь исключительно в привязке к экзотизму, поскольку этот его вид является всеобщим опытом, своего рода зеркалом, в котором отражается фактическая реальность. Война – это фактическая реальность.)

• Экзотизмы, не затронутые деградацией, или потенциальные: женщина, музыка и вообще любое выражение человеком своих чувств посредством искусства.

• Какой бог-утешитель наиболее отличен от человека? – Внечеловеческий.

• В качестве заключения – известная поговорка: «Камердинер в своем господине великого человека не видит». Кто сегодня занял место камердинера? Консьержка на первом этаже. Но какой джентльмен станет интересоваться мнением слуги о его господине? Великого человека стоит не принижать, а возвышать.

ДЕГРАДАЦИЯ – СОКРАЩЕНИЕ. Философ и его доктрина. Раз я высказываюсь, раз пишу об этом, следовательно, хочу, чтобы меня прочли и поняли. В моих рассуждениях нет ни капли холодной отстраненности. Этот текст – не просто литература. Справедливо определение философа, как человека, вырабатывающего философию. Но он также ею и питается. Я не хочу, чтобы моя доктрина пребывала в застывшем состоянии. Я был бы счастлив, если бы она принесла пользу – пусть даже это проявится в одном-единственном жесте или звуке. Если некоторые главы, посвященные женщине, будут когда-нибудь прочитаны влюбленными, то другого признания мне и не нужно.

ПОТЕРЯ ВКУСА К РАЗНООБРАЗИЮ. Я не претендую на то, что мои дальнейшие размышления окажутся радостными, утешительными или абсолютно новыми. Знаем мы предсказателей – глашатаев грядущих бедствий, но они сказали не всё, разглядели не всё. Слова, которые они находили, были затертыми, символы – скомпрометированными. А теперь эти плакальщики рыдают над одним-единственным горшком с пеплом, не желая замечать куда более вместительные погребальные урны, не менее достойные скорби.

Речь идет об экзотизме и его деградации. Невозможно в двух словах дать точное определение понятию, которым уже изрядно попользовались и выхолостили его. Но я надеюсь прийти к нужному определению в ходе последующих рассуждений. Пока же под экзотизмом будем понимать проявление Разнообразия.

Поскольку я не могу сразу дать четкое определение и объяснить, что такое Экзотизм в том смысле, в каком я его понимаю и хочу, чтобы понимали другие, начну с перечисления того, что к понятию Экзотизм не относится. Прежде чем войти в святилище, нужно подмести притвор. Эта процедура может показаться скучной и утомительной, но она необходима.

I

Одно из самых очевидных для любого человека проявлений Разнообразия – различия географических зон, наблюдаемые в ландшафте и климате, флоре и фауне. Это единственное понятное всем значение слова «разнообразие», пусть и очень примитивное. Пример вульгарный, но подходящий для разбора. Именно отсюда пошли все ложные ценности, из-за чего понятия «колониализм» и «экзотизм» в искусстве определенного жанра стали синонимами: Давид, заключивший всю музыку бескрайней пустыни в караван верблюдов, или белая женщина, живущая с черным мужчиной, – кажется, будто всё сводится к простой смене широт или цвета кожи…

«Колониальное» экзотично, но Экзотизм выходит далеко за рамки колониального. Все шутки о пробковых шлемах, верблюдах и пении китов оставим на потом.

В общем, я сосредоточусь на рассмотрении географического Экзотизма. – Главные направления движения: по меридианам или параллелям, от полюса к экватору или вдоль параллелей. Одно я назову географическим Экзотизмом по долготе, а другое – географическим Экзотизмом по широте. Если же мы поднимаемся или спускаемся, то это Экзотизм по высоте.

Само перечисление трех привычных измерений наводит на мысль о существовании как минимум четвертого, а вообще число возможных измерений равно «n», однако это, строго говоря, уже не относится к нашему старому доброму земному шару, и следует рассматривать как еще одно проявление экзотизма, но уже не географического, а космического. (Возможно, в этой связи стоит разобрать и открытие шарообразной формы Земли.)

Различные виды экзотизма выстраиваются в довольно изящную иерархию. На первом месте самый очевидный, первый с исторической точки зрения – широтный Экзотизм. Именно его можно считать ответственным за «верблюдов, негров и пальмы».

[Привести более подробные определения всех трех географических Экзотизмов; возможно, стоит добавить Экзотизм гор и Экзотизм моря. – Описания более плотные, более логически выстроенные и рациональные. – После того как будут сформулированы определения этих Экзотизмов, показать их деградацию из-за массового распространения путешествий.]

2 октября 1918, 10 часов вечера

    Экзотизм как эстетика Разнообразия

Разнообразием я называю всё то, что до сегодняшнего дня называлось инородным, необычным, неожиданным, удивительным, таинственным, вожделенным, сверхчеловеческим, героическим и даже божественным, – всё то, что есть Другой. В каждом из этих понятий доминирующей чертой является сущностное Разнообразие.

Что касается понятия «эстетика», то в своей доктрине я сохраню его существующее определение, которое было выработано и закреплено всеми признанными мыслителями. Это наука о сути зрелищного и одновременно о формах прекрасного в нем; она является чудеснейшим инструментом познания. Инструмент этот может и должен быть применен не только к познанию всей красоты мира, но и к пониманию частной красоты всякого человеческого разума, которой он обладает, независимо от своего желания, и независимо от того, развивает он ее или же вовсе не принимает в расчет. Это есть персональное ви́дение мира – Imago Mundi. В данном случае – мое.

Чтобы обозначить суть моей книги, я объединил в названии два ключевых элемента – эстетику и разнообразие – и добавил их в качестве подзаголовка к весьма растиражированному слову «Экзотизм». Но понятие это будет наполняться новыми идеями, которые моя книга как раз и призвана раскрыть.

До сих пор слово «экзотизм» ассоциировалось лишь с впечатлениями от посещения дальних стран, мест с иным климатом, населенных людьми иных рас, и слишком часто использовалось как замена еще более сомнительному понятию «колониализм». Под ужасными терминами «экзотическая литература», «экзотические впечатления» мы понимали и понимаем до сих пор всю эту мишуру типа сувениров из какого-нибудь африканского племени, нелепые побрякушки, привезенные бог весть откуда, и проч. Я не оспариваю существование экзотизма других стран и других рас, экзотизма иной природы, флоры и фауны, то есть экзотизма, подчиняющегося географии, связанного с расположением на той или иной широте и долготе. Именно этот экзотизм, наиболее очевидный из всех, дал название явлению еще в те времена, когда человек был равным самому себе, когда он только начал осваивать пространство своей планеты и стал задумываться о существовании других миров. Вот откуда происходит это слово. Однако настойчивость, с которой теперь насаждается этот вид экзотизма среди путешественников, его повсеместное присутствие, одновременно делает его удачной отправной точкой для рассуждений и заставляет тщательнейшим образом рассмотреть. Поэтому необходимо сделать его темой первой главы.

Но истинное назначение книги состоит в том, чтобы как можно скорее оттолкнуться от этой точки и продвинуться как можно дальше. И поток мыслей не остановится до тех пор, пока этап за этапом (названия которых – это темы глав) не приведет меня к сущностному экзотизму – к действенному закону Разнообразия. Если вообще суждено такому случиться. Если…

Закончить предисловие к моей книге надо будет такими словами: «Здесь изложено ви́дение мира, но ви́дение это только мое – художника, который смотрит на мир, а затем пересказывает всем то, что увидел».

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

илл. 1–9 Фотографии, сделанные Виктором Сегаленом во время первого пребывания в Китае (1909–1910)

илл. 10–14 Фотографии, сделанные в окрестностях Нанкина во время последней поездки Виктора Сегалена в Китай (1917):

10 и 11 Буддийский храм Цися в Нанкине

12 Фрагменты скульптурного ансамбля гробницы Сяо Сю

13 и 14 Фрагменты скульптурного ансамбля гробницы Сяо Цзин

илл. 15–19 Фотографии из археологической экспедиции Виктора Сегалена, Огюста Жильбера де Вуазена и Жана Лартига в провинцию Сычуань (1914):

15 Погребальный столб, округ Мяньян

16 Рисовые поля в уезде Цюйсянь

17 и 18 Уезд Цюйсянь

19 Уезд Цюйсянь. Подпись под фото от руки: «Сложенная из кирпича погребальная камера со стрельчатым сводом»