Неправдоподобная история из недалекого будущего…
Из-за расхлябанности и непростительного попустительства либеральных правительств свободных стран, в XXI-ом столетии почти весь мир очутился во власти марксистов и сразу не стало жизни на земле. Это не железный занавес опустился, а прямо-таки настал новый ледниковый период…
…В кухне коммунальной квартиры в одной из западных стран сидел худой старик и не сводил голодных глаз с котелка на плите, в котором аппетитно булькал суп из протеинового концентрата. Это был бывший владелец квартиры, ставший при новом режиме «лишним человеком». Звали его Петр Иванович Морозов и был он потомком одного из старых эмигрантов из Советской России, бежавшего на Запад еще в прошлом столетии.
Рядом с ним сидел за столом его пятнадцатилетний внук Павел и распивал бутылку пива, полученную им от одного учреждения в награду за разоблачения врагов народа. Не сняв даже кепки с головы, он сидел развалясь на стуле и держался индифферентно по отношению к старику. Он был членом комсомола и в порядке партнагрузки должен был следить, чтобы его старорежимный дед часом не выхлебал из котелка варева, предназначенного на ужин для всего коллектива жильцов.
Пользуясь тем, что в кухне не было посторонних, Петр Иванович пытался обратить внука на путь истины, рассказывая ему как жилось в старое доброе время, когда миром управляли империалисты и акулы Волстрита:
— …Магазины ломились от продуктов, детка, — вспоминал он, глотая слюнки. — Всего было вдоволь и все было дешево и всем доступно. И никаких очередей… Не то что теперь…
Павел слушал росказни своего политически отсталого предка с недоверчивой и презрительной улыбкой.
— Заливаешь, дедка, — буркнул он, смачно сплевывая на пол. — Это безответственная трепня, что тогда всего было вдоволь и не было очередей перед продмагазинами. На уроках политграмоты нам говорили, что при капитализме трудящиеся жили впроголодь и буквально пухли от голода. Погляди на старые фотографии рабочих того времени — у всех животы как бочки.
— Это потому, что чересчур много ели, детка, — улыбнулся наивности юноши Петр Иваныч.
— А почему же тогда считалось, что очень выгодно быть городским уборщиком? Ведь у них была тяжелая и грязная работа, которую теперь исполняют неквалифицированные простые бабы.
— Потому, детка, что уборщики, не в пример твоим бабам, состояли в юнионах и, работая спустя рукава, зарабатывали больше университетских профессоров.
Мальчуган презрительно хихикнул.
— Хи… хи… так я тебе и поверил, дедка, Нам разъяснили, что при капитализме безработные шли работать мусорщиками в надежде найти среди отбросов что-либо съестное и спасти от голодной смерти своих детей…
— Сплошное вранье — ваша политграмота, — взорвало Петра Ивановича. — На самом деле рабочие тогда ели от пуза, да и безработные не голодали, получая пособие. Было сколько угодно колбасы, ветчины, котлет… и все из настоящего мяса, а не из перемолотых рыбьих костей и водорослей как теперь. Молоко было от живых коров, а не из реторт… Сметана, сыры, масло сливочное… Теперь все это делается из отбросов, химически…
— Прогресс, дедка! Теперь все продукты производятся на заводах, — поучительным тоном сказал паренек. Масло, сыр, мясо, яичный порошок — все синтетическое. На фермах уже не разводят больше коров, кур, свиней… Ну их к свиньям собачьим! Теперь у нас индус… индустриализация. Одним словом — прогресс.
— Знаю я ваш прогресс, — кипятился старик. — Стоило только коммунистам организовать колхозы, как все куры и коровы сразу передохли. Поневоле человечеству пришлось перейти на синтетические котлеты, супы из концентрата, протеиновые пилюли… А имеющиеся в особых распределителях настоящие продукты идут на стол лишь партийным. При капиталистах такого не было.
— Мало ли чего не было у капиталистов? — возразил молодой активист, закурив козью ножку из махорки и пуская дым в лицо дедушке. — Наизобрели они уйму всяких приборов, электронных аппаратов, но чтобы построить, например, вот такую штуку, у империалистов не хватило смекалки.
С этими словами Павел вытянул из кармана маленький аппаратик вроде транзисторного радио с антенной в виде заячьих ушей и, щелкнув выключателем, поставил аппарат на полку рядом с пустыми жестянками из-под сахара и синтетических круп.
Морозов страдальчески поморщился, ожидая, что из репродуктора польются звуки Интернационала или набившие оскомину коммунистические лозунги.
Чего бы только не дал старик, чтобы вместо этой пропагандной дребедени услышать веселое бренчание электрических гитар, ритмическое тарахтение барабанов, отрывистые синкопы джазовой музыки и запрещенные при новом режиме негритянские песенки, навевающие приятные воспоминания беззаботного детства в прошлом столетии, когда все было позволено и никто не замечал надвигающихся на свободный мир ледников…
Однако, аппаратик не разразился ни осточертевшим Интернационалом ни легкомысленным «рок-эн-ролом». Аппаратик молчал, еле слышно потрескивая мембраной.
Петр Иванович вопросительно посмотрел на внука.
— Это… это аппарат для очистки атмосферы, дедка, — уклончиво пробормотал тот, принимаясь мешать длинной ложкой в котле с варевом из концентрата. — Называется «Бдитель»… Слушает, нюхает, смотрит и все на ус мотает. Когда ат… атмосфера становится невмоготу, трезвонит как будильник. Сам знает что и как… Но ты, дедка, не обращай на него внимания. Пусть себе шипит на полке, а ты дальше рассказывай сказки, как чудесно жилось при капитализме. И так не поверю. Прогресс возможен только при коммунизме…
Тут он добыл из шкафчика полбутылки водки, налил себе сто грамм в стаканчик и опрокинул в рот даже не поморщившись.
Старик Морозов сорвался с места и затопал ногами.
— Дуралей! Сопляк! Кто тебе позволил водку дуть? Воображаешь, что раз ты в комсомоле, так тебе все позволено?. Вот до чего довели молодежь проклятые коммунисты! А еще рассуждаешь о прогрессе… Какой же это прогресс, если народ голоден, ходит в рваных штанах и дырявых ботинках?
— А ты лучше помалкивай и не трепись понапрасну, дедка! — угрожающе прошипел милый юноша, прислушиваясь к шипению аппарата на полке. — Ведь при капитализме многие молодые люди ходили в рваных штанах с заплатками и в бахроме… Не так ли?
— Это правда… ходили. Только не потому, что не могли себе позволить приобрести новые брюки, а потому что была такая дурацкая мода, чтобы щеголять в нарочно обтрепанных джинсах с нашитыми разноцветными заплатами. С жиру бесились…
Павел свистнул протяжно.
— Ишь ты! Горазд врать. Но меня не проведешь. Ведь всему миру известно, что капиталисты эксплуатировали народ и у него не хватало на приличную одежду. Ну, довольно, дедка. Суп, кажется, готов. На! Попробуй!
Он поднес под нос Петру Ивановичу ложку с дымящейся похлебкой.
Забыв о споре, старик с жадностью схватил ложку и, подув на горячее варево, со смаком ее облизал. И сразу потянулся за новой пробой, но Павел вырвал ему ложку из рук.
— Хватит, дедка! Этак ты готов все вылизать дочиста, а я потом отдувайся перед жильцами за нехватку. Потом получишь, что останется…
— До чего дожил! — возмутился Морозов. — Внук жалеет лишнюю ложку похлебки своему старому дедушке. Ладно, мели Емеля, твоя неделя! Валяй во всю. Не стесняйся. Поставь погромче свое радио-рыкало. Пусть шпарит ваш собачий Интернационал! Почему оно молчит? Все шипит как змея подколодная…
— Хн… хн… может быть, оно недовольно твоей безответственной трепней. По твоему выходит, что во всем виноваты коммунисты, а империалисты всегда были паиньки, да?
— Паиньки, не паиньки, а недальновидные дураки. В погоне за наживой продали советчикам веревку, на которой те их и повесили. Вот и жрем теперь котлеты из водорослей, синтетический суп. В магазинах ничего нет… Очереди за хлебом из жмыхов… Коммунальные квартиры… А пикнуть против не смей, а то донесут. Ведь теперь всюду сексоты… все подслушивают.
Тут Петр Иванович вскочил и кинулся в коридор проверить, не подслушивает ли их кто за дверью? Убедившись, что там никого нет, он вернулся в кухню и продолжал успокоенный:
— Правда, подслушать мало. Надо еще доказать, что ты говорил против режима. Хотя теперь ведь полное беззаконие. Кого органы захотят ударить, всегда палку найдут… Возьмут и запросто погонят куда Макар телят не гонял. Правда, сам Макар уже давно раскулачен, да и живых телят больше нет… Чтоб подавило проклятых коммунистов! Если бы мог, собрал бы их всех в одну кучу и бросил на них атомную бомбу. Сразу стало бы легче жить на земле.
Тут аппарат на полке перестал шипеть, точно остолбенев от удивления, затем спохватившись, пронзительно затрезвонил. Павел сорвался с места и заткнул ему глотку.
— Вот и доигрался, дедка, — сказал он, пряча аппарат в карман. — Предупреждал же: не трепись понапрасну. Ты думал, что «Бдитель» это радио, а на самом деле это хитрый компьютер, который выводит на чистую воду скрытых врагов народа. Он записывает все что услышит и автоматически определяет степень их враждебности к социалистическому строю. Раз он трезвонит, значит враг обнаружен и следует его передать в руки органов. Ты у меня сегодня третий, который попался когда трепался… Очень жаль, дедка, но мне придется на тебя капнуть. Это мой долг перед партией и правительством, доверившими мне этот детектор антикоммунизма.
Павел опять налил себе сто грамм в стаканчик и, опрокинув его в рот, закусил лепешкой из синтетической муки.
— Теперь я вижу, дедка, что ты действительно вредный отсталый элемент, которому не должно быть места в новом безклассовом обществе, — пробормотал он, нахлобучивая кепчонку поглубже на голову. — Таких мы обязаны подбирать под ноготь.
Пошатываясь, он подошел к плите, потушил огонь и отставил в сторону котелок с похлебкой.
— Сиди здесь, дедка, и не рыпайся никуда. Сейчас за тобой придут, — кинул он, заплетающимся шагом направляясь к выходу.
Петр Иванович сидел ни жив ни мертв.
— Павлик, не смей доносить! — крикнул он в отчаянии. — Пожалей своего старого бедного дедушку! Не ходи никуда! Вернись!
Случайно его взгляд упал на забытый внуком котелок с ужином для жильцов квартиры. Точно подброшенный пружиной, проголодавшийся старик кинулся к плите и, схватив ложку, стал жадно хлебать протеиновую кашицу, обжигаясь и обливая себе рубаху жижей.
— Павлик, вернись, — крикнул он вдогонку внуку, давясь горячей похлебкой. — Не доноси на меня! Слышишь, Павлик Морозов?!