Вспоминает дочь Юрия Сергеевича Соколова — писательница Наталия Юрьевна Вико-Соколова:

Да, в Москве с Моррисом и Лоной общались в основном коллеги по профессии. Но были исключения. Близким родственникам наших нелегалов, работавших с ними вдали от Родины, разрешалось даже бывать в гостях у Коэнов на Большой Бронной. Эвелина Фишер, дочь полковника Абеля, приходила к ним с отцом. Дарила свои сделанные из засушенных цветов аппликации. Трофим Молодый, в те годы совсем мальчишка, говорил о друзьях отца «дяде Пете и тете Лоне» с любовью.

Еще когда был жив Юрий Сергеевич Соколов, их связник и друг, выводивший Коэнов из Соединенных Штатов, он познакомил меня с дочерью Наташей. Время шло, Наташа стала Натальей Юрьевной и известной писательницей Наталией Вико. Но откуда мне было знать, что она хорошо знала Коэнов? И только когда в электронной переписке она с радостью сообщила, что назвала внука Моррисом, вдруг осенило: может, в честь Морриса Коэна? Конечно! Именно так! И как я об этом сразу не догадался!

Не слишком надеясь на согласие, попросил дочь разведчика припомнить о Коэнах «хоть что-то». Ничего себе, «что-то»! Наталья Юрьевна отложила все дела и написала воспоминания о близких, по существу родных ее семье людях.

Естественно, есть тут и некоторые повторы. Но рука не поднялась сокращать и править сердцем написанное. В главе — свой и отцовский взгляд на события и бесконечная любовь. Так видит Коэнов Наташа, Наталья Юрьевна, хорошо их знавшая и очень любившая.

«Джордж, ты разрешишь мне, Наташа будет как моя дочь?» — спросила Лона моего папу при первой же нашей встрече.

У нее был приятный акцент, да и сама она была очаровательна. Я же испугалась: еще одной мамы с железным характером я бы не вынесла. А то, что Лона с характером, было видно невооруженным глазом. Они вообще были похожи, как я поняла за долгие годы знакомства, — мои родители и Лона с Петром, как мы называли Морриса. Красивые, умные, нежно любящие друг друга и безмерно преданные своему делу.

В квартире на Большой Бронной я чаще всего бывала с папой, несколько раз забегала к Лоне сама по каким-то делам. А вот когда они приходили к нам домой, почти всегда оставляла их, возможно потому, что вместе с ними приходили и папины коллеги, и я не хотела, даже скорее и не должна была, мешать их общению.

Лона действительно стала мне почти второй мамой. Когда я училась в 9-м классе, именно она в первый раз накрасила мне глаза.

— Пойдем со мной! — строго велела мне, заглянув в кабинет к мужу, который показывал нам с папой свои очередные книжные новинки. — Сядь. Женщина должна подчеркивать свою красоту. Я тебе покажу, как делать линию под глазами.

В ее руках появился карандаш. Мне было щекотно, смешно, но понимание значимости происходящего перебило все посторонние ощущения. Не каждый день тебя учит краситься легендарная разведчица. Когда Моррис вошел к нам в комнату, она гордо произнесла:

— Honey[5], ты можешь мною гордиться. Посмотри, что у меня получилось.

Они обменялись взглядами. Уверена: все, кто хоть раз видели их вместе, помнят этот быстрый взгляд, полный нежности и какого-то проникновенного взаимопонимания.

Моррис Коэн родился 2 июля 1910 года в бедной рабочей семье эмигрантов из России. Отец — из города Тараща под Киевом, мать — из Вильно. В Нью-Йорк они приехали в 1905 году.

Коэны работали в прачечной по 12 часов в день. По своим убеждениям отец был близок к коммунистам. Как вспоминал Моррис, приблизительно в 1920 году отец впервые взял его — десятилетнего — на митинг, на котором выступал Джон Рид. Моррис на всю жизнь запомнил это событие и любил вспоминать о нем.

Как-то мы разговорились о Джоне Риде, вспомнив главные принципы его жизни, которые я запомнила навсегда:

бесстрашно смотреть в глаза врагу, человек ли он или животное;

когда видишь, что целятся в друга, подставить под пулю собственное сердце;

рвать с прошлым, если это нужно во имя будущего;

любить блеск звезд больше, чем блеск золота.

— Что ж, — сказал тогда Петр. — Джон Рид был человеком с большой буквы. Пожалуй, это и наши принципы.

Вполне понятно, что характер, взгляды и убеждения Морриса формировались под влиянием отца. В 1933 году он, будучи студентом Иллинойского университета, вступил в Лигу коммунистической молодежи. Вскоре его активная деятельность в этой организации была замечена, и через год его исключили из университета.

В 1935 году Коэн вступил в Коммунистическую партию США. В 1936–1937 годах активно участвовал в антифашистских митингах в поддержку Испанской республики. На одном из них в огромном зале нью-йоркского «Медисон-сквер-гарден» он познакомился с Лоной.

— Я полюбил ее сразу, как увидел! Мы сидели в кафетерии, и я любовался ею, — улыбаясь, вспоминал Моррис.

— Нет, honey, это я полюбила тебя сразу. Телефон тебе свой дала. А ты пропал на два года. Мешал только мне кого-то другого полюбить, — проворчала Лона, бросив на него свой незабываемый взгляд.

Действительно, в июле 1937 года Моррис уехал в Испанию, чтобы сражаться против фашистов.

Июльской ночью он с проводником перешел франко-испанскую границу и вскоре явился в штаб интербригад в городе Альбасете. Там Моррис Коэн, прибывший в Испанию под именем Израэля Ольтманна, был зачислен в пулеметную роту Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна. Вскоре принял первый бой и стал настоящим солдатом, храбрым и самоотверженным бойцом. Во время боев на реке Эбро он был ранен в ноги пулеметной очередью, до марта 1938 года лечился в госпитале в Мурсии, а после выздоровления начальник разведывательной школы Республиканской армии, сославшись на рекомендации интербригады, предложил ему поступить на курсы радистов. Вскоре Моррис по идейным соображениям дал согласие на сотрудничество с советской разведкой.

Моррис вернулся из Испании. И вот однажды летом, в «какой-то счастливый четверг», они буквально столкнулись в кинотеатре Манхэттена и с тех пор стали встречаться, все больше и больше убеждаясь, насколько они близки друг другу. О таком надежном спутнике жизни и верном соратнике можно было только мечтать. 1 мая 1941 года они решили пожениться, 22 июня, в день нападения фашистской Германии на СССР, объявили о своем решении и 11 июля 1941 года официально стали мужем и женой.

Вопрос о привлечении Лоны к сотрудничеству с советской разведкой даже не возник: слишком хорошо Моррис изучил и проверил свою жену. Он не сомневался в том, что Лона согласится.

Она получила дополнительное имя (на языке разведки оперативный псевдоним) «Лесли» и вскоре включилась в практическую работу — сначала под руководством Морриса, а затем самостоятельно.

Участие Лоны в работе оказалось как нельзя кстати: время было военное. В июле 1942 года Морриса мобилизовали в американскую армию, где он прослужил всю войну. Сначала — на Аляске, где его часть обеспечивала поставки в СССР различных грузов по ленд-лизу, а затем он участвовал в высадке войск союзников из Англии в Нормандию, в боях во Франции, Бельгии.

Войну Коэн закончил в звании капрала в Веймаре. В ноябре 1945 года был демобилизован, поступил в Колумбийский университет, по окончании которого в 1948 году стал преподавателем истории.

Ну а Лона после мобилизации Морриса в 1942 году оказалась для нашей разведки неоценимой палочкой-выручалочкой, сохранившей все ценные контакты Морриса в рабочем, действующем состоянии, оправдав все самые смелые надежды и ожидания. О выполнении ею некоторых сложных и опасных заданий сейчас хорошо известно из открытых источников, и я не буду повторяться, скажу только, что Моррис всегда очень гордился своей женой. Когда он хвалил ее, она всегда шутливо отмахивалась от него, смущаясь как девчонка. Наблюдать за ними мне всегда доставляло неописуемое удовольствие — они были очень настоящие, искренние и красивые люди.

Лона родилась 11 января 1913 года в штате Коннектикут, США, в семье эмигрантов из Польши. У ее родителей была небольшая ферма на 30 акрах земли. Часть они обрабатывали сами, часть сдавали в аренду. В семье было девять детей: семь девочек и два мальчика. Лона — четвертая среди сестер, в 14 лет уже начала работать: была и няней, и домработницей, и официанткой. Обстановка в семье была сложной, в основном из-за тяжелого характера отца, о котором Лона вспоминать не любила, называя как-то отчужденно «пан Владислав».

— Никогда не бывает плохого без чего-то хорошего, — говорила она, — если бы он был добрым и хорошим отцом, у меня не было бы моего характера. Я всегда боролась. С раннего детства. За мать, за сестер, за себя, за независимость, за справедливость и жизнь.

В 1935 году она стала членом Компартии США, настойчиво добивалась согласия партийного руководства на включение ее в состав бойцов Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна в Испании, но так его и не получила.

Когда в 1942 году Морриса мобилизовали, Лона работала токарем на оборонном заводе и была профсоюзной активисткой.

— Вы представляете меня токарем? — весело спрашивала она. — О, я точно была самым красивым токарем!

— И решительным! — смеялся Петр. — Помнишь ту историю в метро?

Поздним апрельским вечером 1945 года Лона возвращалась с завода домой на метро. Очень хотелось спать, и она с трудом боролась со сном. Напротив нее сидели две хорошо одетые дамочки средних лет, которые довольно громко делились подробностями своей личной жизни. Вдруг в неожиданно наступившей тишине прозвучало:

— Ах, дорогая, но есть и положительный момент. У моего мужа последние месяцы хорошо идут дела, и мы смогли положить в банк солидную сумму.

— И у нас все складывается очень удачно, — заметила другая. — Как жаль, что война заканчивается, а то к концу года мы могли бы стать миллионерами!

Эта фраза так возмутила Лону, что она встала, подошла к размечтавшейся особе, отвесила ей звонкую пощечину и спокойно вернулась на свое место. Возмущенная дама не успела и рта раскрыть, как рядом раздался громкий голос пожилого рабочего:

— Ты правильно поступила, так ей и надо. Война для большинства людей — горе, несчастье, многие гибнут, а эти гадины мечтают на ней нажиться.

Тут поезд остановился, и обе дамочки стрелой выскочили из вагона под веселое улюлюканье пассажиров.

Лона любила вспоминать эту историю, как и первую встречу с моим папой, когда спустя некоторое время с момента консервации была наконец восстановлена связь с этими ценнейшими агентами.

— Осень, холодно, я стою около универмага в Бронксе, смотрю на этого молодого красавца, который только что произнес пароль, и вдруг понимаю, что совершенно забыла, что должна ответить. Помню только одно грубое слово, которое должна использовать, — stinker. И все. Ну, я так и сказала. С выражением, — смеялась она.

Довольно быстро между Лоной, Моррисом и папой установилось полное взаимопонимание и доверие. Они внимательно прислушивались к его советам и рекомендациям, понимая, что все это диктуется и деловыми соображениями, и заботой об их безопасности. Но в то же время и они очень помогали ему в изучении обстановки в стране и, в частности, в Нью-Йорке, в познании привычек и обычаев американцев.

В то время папа увлекся курением. Моррис наблюдал за тем, как папа дымит во время их «прогулок» на свежем воздухе, и вскоре очень тактично, что всегда было ему свойственно, высказал два пожелания.

Первое: не прятать зажженную сигарету в кулак, как это делали солдаты на фронте, чтобы не привлекать внимания фронтовиков, которые могут попытаться завязать ненужный разговор. И второе, весьма важное: не докуривать сигарету до самого фильтра, как это часто делали тогда иностранцы, в том числе русские.

Чаще всего папа встречался с Лоной, это было безопаснее: подумаешь, двое молодых людей прогуливаются по Нью-Йорку. Все важные и принципиальные вопросы, новые задания и пути их выполнения решались уже на встречах с Моррисом. Лона с папой часто вспоминали одну из своих прогулок в Бронксе, каждый раз, по-моему не случайно, делая это в присутствии мамы.

— Мы встретились в парке, погуляли, сели на скамейку, разговариваем. А Джордж сидит как посторонний! — На этом месте она всегда бросала на маму лукавый взгляд. — Я понимаю, что он любит свою жену, ну а как же быть с конспирацией? Пришлось сказать ему, что меня надо немедленно обнять из этих соображений, а то что подумают прохожие: что мы поссорились? А это значит — мы уже привлекаем внимание.

— Пришлось обнять! — смеялся папа. — Конспирация превыше всего!

Я хорошо помню все эти истории, наверное, именно потому, что вспоминались они во время наших встреч далеко не один раз. Им нравилось перебирать воспоминания как бусинки на четках, то улыбаясь, то хмурясь, то обмениваясь быстрыми взглядами, свойственными людям очень родным и близким.

Однажды днем я занесла для Лоны какую-то книгу, и она огорошила меня предложением:

— Проходи на кухню, мы с тобой будем колдовать!

В этот вечер она научила меня делать ее любимое блюдо — печеные яблоки. Это действительно была магия. Сначала яблоки без сердцевины («яблоки должны быть бессердечные!») укладывались на противень, внутрь добавлялась ложка меда и корица. Но главный секрет Лоны был в том, что после охлаждения каждое яблоко сервировалось на тарелочке, сверху оно покрывалось ложкой густой холодной сметаны и щедро поливалось соусом из меда и корицы.

Закончив готовку, мы сидели на кухне, наслаждаясь десертом, и я на какое-то время даже забыла, кто сидит рядом со мной. Лона быстро все расставила по своим местам, сказав:

— Тогда, когда Джордж неожиданно пришел к нам, я тоже готовила что-то из яблок. Но было жарко. Очень жарко. И я все выбросила в мусорное ведро. Иногда так надо — быстро принять решение и идти дальше.

Эта история хорошо известна в узких кругах, но я все-таки расскажу.

Летом 1950 года по указанию Центра папе было поручено экстренно подготовить Лону с Моррисом к конспиративному выезду из страны в Мексику, где об их дальнейших шагах должны были позаботиться уже его коллеги в соответствии с планами Центра. Ситуация на фоне невиданной волны антисоветизма, арестов и допросов была крайне опасной, и папе пришлось пойти на небывалый в разведке шаг — отправиться к агентам домой. Дверь открыл Моррис. Лона стояла напротив окна у двери. Они очень обрадовались встрече, но много разговаривать на отвлеченные темы было нельзя. Папе предстояло сообщить им о необходимости немедленной эвакуации и договориться о встрече в городе для обсуждения деталей операции. Беседа была необычной: «разговор» велся на бумаге, а исписанные листы Лона сжигала в ванной комнате. Согласие Морриса не было быстрым. Он дал понять, что не склонен пасовать перед трудностями и уж тем более спасаться бегством. В его голове это никак не укладывалось. Он понимал серьезность положения и последнее время неоднократно обсуждал сложившуюся ситуацию с Лоной, поэтому выражал их общую точку зрения.

Папа вспоминал:

«— Мы не хотели бы отказываться от борьбы. Неужели нет других вариантов, возможностей? — писал Моррис.

— Боюсь, что нет, — ответил я.

— Мы могли бы остаться в США, переехать в другой город и жить там по другим документам на нелегальном положении, — продолжал Моррис.

— Предложение интересное, заслуживает внимания, но не в США. Для обсуждения деталей у нас нет времени. Ваши пожелания будут учтены в будущем, но в другое время и в другой обстановке, — настаивал я на своей позиции. — А сейчас мы должны решить вопрос о вашем выезде из страны, и как можно скорее.

— Должен ли я понимать это предложение руководства как приказ? — спросил Моррис.

— По существу, это так, но по форме это скорее совет, дружеское пожелание, — ответил я.

— Что ж, приказы не принято обсуждать. Мы подчиняемся приказу, — заключил он.

Затем последовал небольшой перерыв — нужна была бумага.

Лона вышла к нам из задымленной ванной, обдувая обожженные пальцы. Пришлось научить ее одному из известных способов сжигания бумаги: согнуть лист так, чтобы можно было поставить его вертикально и поджечь сверху. Бумага будет гореть сверху вниз, без дыма, оставляя после огня очень небольшое количество белого пепла.

Позднее Лона высоко оценила этот совет. Мы с Моррисом продолжили наш диалог и договорились о встрече в городе. К сожалению, мы не могли поговорить о делах подробнее. Это было мое первое и последнее посещение квартиры наших друзей — очень непродолжительное и исключительно деловое».

Дальше события развивались в интенсивном темпе: встреча в городе, тщательная отработка каждого шага предстоящей операции, линии поведения со знакомыми, друзьями, коллегами и т. д. Всё проходило так, как было задумано, очень напряженно, но без каких-либо срывов или неожиданных затруднений. Эмоциональное напряжение, безусловно, сказывалось. И Лона, и Моррис понимали, что они покидают страну, в которой родились, навсегда, и никто не может им гарантировать встречу с родными. Лона говорила об этом сдержанно, а Моррис, нежно любивший своего отца, был очень расстроен. Прощаясь, отец и сын понимали, что больше никогда не увидятся.

Видимо, из-за этих переживаний Моррис немного расслабился, заставив понервничать и моего папу.

На одной из последних встреч они договорились о времени и месте следующей встречи, на которую Моррис должен был принести документы — свои и Лоны. Предусмотрели и запасной вариант, однако случилось так, что Моррис перепутал, какое место было оговорено для основной, а какое для запасной встречи. Они с Лоной решили подстраховаться и «перекрыть» оба адреса. Когда папа пришел на оговоренное с Моррисом место, то с удивлением увидел там Лону.

«На мой взволнованный вопрос о том, что случилось с ее мужем, она объяснила ситуацию и сообщила, что Моррис с документами отправился на другое место, — вспоминал папа. — Времени не было, я должен был как можно скорее доставить ожидаемые документы в резидентуру. Было уже поздно, приблизительно половина десятого вечера. Договорились с Лоной, что она немедленно возвращается домой и попросит Морриса сразу же выехать на встречу со мной на третье место, поближе к заново оговоренному времени.

На этот раз все сработало четко. Я дождался Морриса, принял документы, и мы расстались».

Было уже поздно, приближалась полночь. В резидентуру папа мог добраться приблизительно через час. Такое позднее возвращение далеко за полночь могло показаться подозрительным наружному наблюдению, а попадать в их поле зрения в эти напряженные дни выполнения такого ответственного задания, было совершенно ни к чему. И папа на всякий случай принял решение поехать на своей машине, оставленной в другом месте, на дачу, где отдыхали сотрудники представительства, в том числе и наш резидент, а утром следующего дня уже выехать вместе с сотрудниками в город и спокойно доставить документы в резидентуру.

Ехать после напряженного дня по свободной ночной дороге было одно удовольствие. Перед тем как машина въехала на авеню, светофор переключился на красный свет, но нарушения правил не было, и папа спокойно продолжал свой путь, заметив краем глаза стоящую на дороге полицейскую машину. Через несколько минут эта же машина, включив сигнальные огни, нагнала его, вынудив остановиться.

Пожилой упитанный полицейский неспешно подошел и, зевнув, попросил предъявить документы. Проверял он их долго, или папе в тот момент так показалось. Завязался разговор. Полицейский посоветовал быть внимательнее на дороге, папа пояснил, что ехал строго на зеленый свет. Полицейский упомянул свою жену, которая утверждает, что всегда права. Папа ввернул пришедшую на память шутку. Он с юности писал стихи, увлекался английским (мама, с которой он познакомился в разведшколе, вспоминала, как все обращали внимание на его безукоризненное произношение и любовь к языкам) и очень любил английский юмор.

В этот момент сработала рация:

— Чем ты там занят? — раздался громкий начальственный голос.

— Вот, разбираюсь с нарушителем, — ответил полицейский.

— А что произошло?

Полицейский кратко объяснил суть дела. В воздухе повисло молчание.

Папа в этот момент судорожно соображал, что делать, если начальство прикажет разобраться с задержанным в столь позднее время русским. При нем же были документы Лоны и Морриса.

— Ладно. Как закончишь, выйди на связь, — прервал паузу голос и отключился.

Полицейский вернул папе права и улыбнулся:

— Я все-таки выпишу вам штраф. Дома всегда права моя жена, а здесь, на дороге, только я.

Проехав минут десять, папа заметил, что с его ногами происходит что-то странное — они словно стали терять чувствительность, обмякли. Пришлось остановиться и походить по обочине, разминая ноги. Сказался стресс, годы без отпуска, бессонные ночи и огромная нагрузка, ведь фактически у него было две работы: одна в ООН, другая — основная, та, которой он был предан до последней минуты, посвятив ей ровно пятьдесят лет жизни.

Наконец все приготовления были закончены, и наступила последняя, прощальная, встреча Лоны, Морриса и папы. Они крепко обнялись, на глазах Морриса блеснули слезы.

Через несколько дней, в конце июля, папа принял условный сигнал, означавший, что друзья покидают Нью-Йорк.

Прошло около месяца мучительного ожидания, пока в нью-йоркской резидентуре получили наконец радостное сообщение о том, что Моррис и Лона благополучно прибыли в Москву, — путь из США в Советский Союз оказался несколько длиннее, чем планировали.

Июль 1950 года оказался для папы очень жарким. Кроме Лоны и Морриса у него на связи было еще несколько ценных агентов, и в итоге за месяц он провел более двадцати встреч.

— У тебя очень умный, сильный и надежный папа! — говорил мне Моррис.

— И красивый! — всегда добавляла Лона.

— И очень скромный! — качала головой мама.

Увы. Она была права.

Я уже писала о том, что мои родители были очень схожи с Лоной и Моррисом. Папа был столь же интеллигентен и скромен, мама — решительна и безмерно отважна. Безусловно, когда было необходимо, она помогала папе в работе, но чаще всего она вспоминала случай, который был связан с его работой лишь косвенно…

В то время у родителей было уже двое детей: две мои старшие сестры. В один из субботних вечеров мама уложила девочек и, приготовив ужин, ждала папу, периодически подходя к окну. На работу папа уходил в семь, возвращался за полночь, мама привыкла к такому сумасшедшему режиму, но в тот день ей было как-то особенно тревожно. Вскоре она увидела, как к подъезду подъехали полицейские машины, быстро собралась толпа репортеров с фотоаппаратами. Все явно кого-то ждали. Мама, вполне естественно, решила, что папе грозит опасность и так и простояла у окна до тех пор, пока в двери не щелкнул замок.

— Валюта, какты меня, оказывается, любишь! — засмеялся растроганный папа, когда она бросилась ему на шею.

— Сама удивляюсь, — плача, повторяла мама.

Подойдя к окну, они наблюдали, как из подъезда вывели арестованного консьержа дома, который, по сообщениям утренних газет, убил жильца, разрубил его на части и сложил останки в сундук.

Вот такие страсти порой кипели вокруг скромных советских разведчиков…

Дальнейшие факты биографии ставших нелегалами Лоны и Морриса достаточно освещались в прессе. При мне Лона упоминала о восьмилетием пребывании в британской тюрьме только один раз, рассказав о конфликте с надзирательницей. Войдя в камеру, та потребовала, чтобы Лона встала перед ней.

— А кто ты такая, чтобы я вставала?

— Я — американка! — важно произнесла та.

— А я — полька! — гордо ответила Лона, продолжая сидеть. Это слово она произносила без мягкого знака, я как сейчас слышу ее голос.

Помолчав, она добавила:

— Женщины более жестоки, чем мужчины. Меня это всегда удивляло, ведь они дают жизнь.

24 октября — день, когда Лона и Моррис были освобождены из английских тюрем в обмен на английского шпиона Брука, всегда отмечался как праздник. По предложению Морриса он получил название «День освобождения» и каждый год отмечался в кругу близких друзей.

Едва обжив свой новый дом, в ноябре 1969 года они устроили маленький прием для небольшого круга разведчиков, с которыми их в разное время связала судьба.

Обед прошел в оживленной беседе, воспоминаниях, в бесконечных вопросах и ответах, сопровождался шутками и тостами. Настроение у всех было приподнятое. Активны были все, но особенно выделялся «Бен». И даже Абель, который, по словам папы, обычно весьма сдержанно проявлял свои эмоции, в этот день был непривычно оживленным и веселым. Как всегда, Лона была в центре внимания, и именно тогда она впервые рассказала историю, о которой потом вспоминала и в моем присутствии.

— Лондон. Лето 1956 года. Вечер. Метро «Уэмбли-парк». Я тороплюсь, и тут как назло толпа болельщиков после игры. Пытаюсь пробиться вперед, вдруг вижу на лестнице передо мной — Джордж. Точно он. Я решила привлечь внимание, чтобы хоть взглядом с ним обменяться, и слегка толкнула его. Он не отреагировал. Тогда я повторила маневр. Он повел плечом и даже головы не повернул… Я разозлилась и ка-а-ак ущипну его за мягкое место! Он даже не повернулся! Я возмутилась: что за heartless monky[6]. А потом вспомнила, что я не только женщина, и сама себе сказала, что Джордж, конечно, великий конспиратор! Потом Джордж сказал мне, что это был не он! Значит, я в лондонском метро приставала к неизвестному мужчине! И все из-за него! — Она повернулась к папе, который с невозмутимым видом слушал ее рассказ, попыхивая трубкой.

Моррис, обожавший жену и всегда с наслаждением слушавший ее рассказы, засмеялся своим незабываемым смехом. Я бы сказала, что смех у него был столь же интеллигентен, как и он сам. Наверное, смех может быть добродушным, нервным, истерическим, а у него он был именно интеллигентным. Никаким иным.

Однажды я спросила папу, как он мог бы охарактеризовать свое отношение к Моррису, ведь я видела, как они были близки.

— Он мне больше, чем друг, и больше, чем коллега. Наверное, старший брат, — прозвучало в ответ.

Так я и воспринимала их — как родных братьев, удивительно похожих и близких во всем.

Из всех поездок Моррис всегда присылал нам открытки, своего рода путевые заметки с забавными рисунками и шутками. Например, из Одессы он писал: «С балкона нашей гостиницы этот город кажется красивым. Но “от грунта” центр города нуждается в чистке и ремонте…»

О Карпатах: «Воздух — больше кислорода, чем в раю».

О Дальнем Востоке: «В Уссурийске были, но не видели ни одного тигра».

«В Находке — нашли суда, моряков, туман и сердечное гостеприимство на большом рыбозаводе».

Лона же не любила писать письма. Иногда, правда, она своей рукой добавляла: «Присоединяюсь ко всему, что написал Моррис» или что-нибудь вроде этого.

Помню, 2 июля 1985 года, в день своего 75-летия, Моррис подарил папе фотографию, на которой он и Лона были запечатлены в кругу нескольких друзей, в числе которых был и папа, с трогательной надписью:

«Дорогой Юрий,

В память о том глубоком волнении, с которым ты следил за нами в своих мыслях до тех пор, пока мы, проехав почти полмира, благополучно добрались до Красной площади 35 лет тому назад.

С благодарностью

Моррис и Лона. 2 июля 1985 г.».

А ниже короткая приписка Лоны:

«Я целиком присоединяюсь ко всему, что написал Моррис.

Лона».

Да, свои чувства, восторги и сомнения она предпочитала высказывать устно при личных встречах — честно и откровенно, без излишней дипломатии, хотя, если это было нужно, она умела быть отличным дипломатом.

Происходившие в стране события она оценивала критически, но при этом всегда старалась соблюдать чувство меры, стремилась не допускать резких замечаний. В этом Лоне часто помогало произносимое ею оптимистическим и как бы успокаивающим, напевным тоном слово: «Ни-че-го-о», то есть «все будет в порядке», что для окружающих означало: тему разговора неплохо было бы сменить. Несколько раз я видела Морриса расстроенным: нахамили в магазине, оттолкнули в очереди, и всякий раз испытывала жгучее чувство стыда, как будто обидели моего отца, за которого я всегда была готова броситься на амбразуру.

С Моррисом мне всегда было легко и интересно, как с папой. С Лоной же никогда нельзя было терять бдительность — она реагировала не только на слова, но и на интонации, выражение лица, настроение и жесты. У них с моей мамой была привычка называть вещи своими именами, а это не всегда способствовало хорошему настроению. Так, однажды я сказала, что случайно порвала на себе красивые бусы, которые из косточек фруктов сделала дочь Рудольфа Абеля, и услышала, что не отличаюсь аккуратностью и бережливостью. После чего она отправилась в комнату и вернулась, торжественно держа в руках зеленое шерстяное платье с длинным рядом мелких пуговиц:

— Держи. Носи. Это мое. Потому что я бережлива.

Как и каким образом сохранились какие-то ее вещи — не знаю. Но урок запомнила.

До сих пор храню вазу, которую Лона с Петром подарили на мою свадьбу пятьдесят лет назад, какие-то ее украшения. После рождения дочери мне стало чаще попадать от второй мамы.

— Ты нехорошая дочь. Зачем заставляешь Джорджа гладить пеленки?

— Джордж сегодня писал стихи, а его направили гулять с коляской. Это грубо по отношению к нему.

С середины 1980-х годов Моррис и Лона все чаще проводили время в госпитале и санатории. Папа по-прежнему часто общался с ними, но я встречалась с ними уже намного реже, в основном в дни рождения.

Моррис любил гулять с папой по Тверскому бульвару и на Патриарших, но ходить ему становилось все труднее. Разговаривали они часами, обсуждая текущие события. Будучи человеком невероятно эрудированным, Моррис часто проводил интересные и порой неожиданные исторические параллели, строя прогнозы на будущее. Однажды они настолько увлеклись разговором, что забыли об обещанном дожде и промокли. Ох и попало им обоим от Лоны! «Мы стояли перед ней, как два провинившихся подростка! А что делать? Лона права!» — переживал папа. Самое трогательное в этой истории было то, что «мальчики» защищали друг друга. Папа каялся, что виноват он, так как не взял зонтик, а Моррис уверял, что Джордж ни при чем, потому что это он завел его «в дремучий сквер».

Годы брали свое. Весь 1992 год Лона мужественно боролась с болезнью, лишний раз продемонстрировав и медикам, и близким невероятную силу своего характера. Огромной радостью для нее была организованная в Москве встреча с любимой младшей сестрой.

Болезнь победила, и 23 декабря 1992 года Лоны не стало. За две недели до ее 80-летнего юбилея. Это было ужасное время, и мне больно вспоминать его.

Моррис, который тоже находился в больнице, тяжело переживал утрату, но нашел в себе силы произнести блестящую речь в память о любимой жене и героической подруге. На кладбище он поехать уже не смог, и его отвезли обратно в госпиталь. Там он провел всю весну.

Последняя наша встреча с Моррисом Коэном врезалась в память, как будто она была вчера. Он обнял меня и произнес: «Береги Джорджа. Таких, как он, больше нет. Я люблю его». Я заплакала, потому что понимала — они уходят навсегда.

Уходят эти удивительные, умные, талантливые и светлые люди, для которых понятия чести, верности, мужества и порядочности не просто слова.

Человек жив до тех пор, пока его помнят.

Будем помнить.