Глава 6(Прохор/Генри)

Конский пот, мокрая шерсть и запах прелой листвы — этот коктейль преследовал меня вторые сутки. Дождь не лил, он просто висел в воздухе серой, липкой взвесью, пропитывая плащ и пробираясь под камзол, точно ледяные пальцы покойника.

Я гнал коня, не жалея ни его, ни себя. Гром — мой вороной жеребец, названный так за тяжелый нрав и еще более тяжелый шаг, — хрипел, но шел вперед. За спиной тяжело бухал копытами отряд Ганса. Мой верный помощник молчал, и я был ему за это благодарен. Он видел мое лицо, когда я читал письмо, и, кажется, решил, что его господин окончательно сошел с ума.

Или одержим демонами. В этом мире это примерно одно и то же.

Я прижал ладонь к груди. Сквозь сукно и кожу я чувствовал ребро сложенного пергамента.

«Аритмия — это не приговор... Cor meum».

Два слова. Латынь, которую здесь коверкали церковники, превращая её в магическое заклинание. Но для нас с Кларой «Cor meum» — сердце мое — никогда не было просто красивой фразой. В нашей прошлой жизни, в Москве, где я оперировал в стерильной тишине, а она лечила души тех, от кого отказались все остальные, это был наш короткий шифр. Когда я задерживался на ночном дежурстве, а она не спала, ожидая моего звонка. Когда мы спорили о новом оборудовании для клиники или когда просто сидели на кухне, наблюдая за Семёном.

«Сердце мое». Половина одной системы кровообращения, которая не может работать автономно.

— Барон, кони падут! — Ганс поравнялся со мной, перекрикивая свист ветра. — Впереди «Старый копыто», там можно сменить лошадей и переждать до рассвета. В таком тумане мы только шеи сломаем!

Я хотел крикнуть «нет», хотел хлестнуть Грома и лететь дальше, в эту серую неизвестность, но рациональный хирург внутри меня взял верх. Измотанный врач — плохой врач. Если я приеду в замок д’Орсе в состоянии полураспада, я не смогу ни оперировать, ни соображать. А судя по письму, оперировать придется. И не только скальпелем, но и мозгами.

— Поворачивай! — бросил я, осаживая жеребца.

«Старый копыто» оказался захудалым трактиром на границе северных земель и владений маркиза. Низкие потолки, запах прогорклого жира и дешевого эля. Когда мы вошли, разговоры мгновенно стихли. Мой плащ, расшитый серебряной нитью по вороту, и герб с изображением скальпеля и сердца на груди Ганса действовали на местных как явление инквизиции.

Я сел в самом темном углу, не снимая перчаток. Ганс быстро организовал еду — вареное мясо, больше похожее на кусок подошвы, и кислое вино.

— Выпейте, господин, — он поставил передо мной оловянную кружку. — У вас глаза как у призрака.

Я кивнул, машинально отпивая кислятину. Мои мысли были далеко отсюда. Я снова и снова разбирал каждую букву в письме. Почерк. Он был другим — изящным, женским, принадлежащим молодой девушке, судя по твердости линий. Но в нем сквозила та самая специфическая манера: Генри... мое имя, написанное так, как будто человек привык заполнять истории болезни. Маленький наклон, специфическая петля у буквы «g».

А если это ловушка? Если Филипп д’Орсе — этот старый лис — прознал о моей тайне? Или Орден Чистоты решил выманить «мясника» из его укрепленного замка?

Я усмехнулся. Пусть пробуют. Если это Клара — я вырву её из лап этого мира. Если это ловушка — я вскрою глотку любому, кто встанет на моем пути.

— Господин барон… — ко мне робко подошел хозяин трактира, комкая в руках грязный передник. — Простите за дерзость… Вы ведь тот самый лекарь со Шталя? Говорят, вы… ну, это… руки пришиваете?

Я поднял на него взгляд. Тяжелый, холодный взгляд человека, который видел смерть слишком часто.— Я барон фон Шталь. Что тебе нужно?

— Дочка моя… Лизхен. Палец на руке гноится уже неделю. Лекарь из деревни сказал — отнимать надо, а то и вся рука сгниет. А она ж невеста скоро… Как она без пальца-то?

Я посмотрел на Ганса. Тот вздохнул и потянулся за моим саквояжем, который никогда не покидал его рук.— Сюда её. Живо.

Девочка была совсем крохотной, лет десяти. Она дрожала от лихорадки и ужаса, глядя на мой кожаный фартук, который я накинул прямо поверх камзола. Палец был багрово-синим, раздутым, с желтой головкой нарыва. Классический панариций.

— Держи её крепко, папаша, — я достал из саквояжа маленькое зеркало-рефлектор и прикрепил его к обручу на голове. — Ганс, спирт. И мой самый малый ланцет.

В трактире повисла такая тишина, что было слышно, как шуршат мыши в соломе. Я работал быстро. Разрез — четкий, уверенный. Гной брызнул в таз, девочка вскрикнула и затихла, уткнувшись в плечо отца.

— Всё. Обрабатывай уксусом и меняй повязку трижды в день. Палец останется, но шрам будет ей напоминанием о том, что нельзя ковыряться в грязной земле с заусенцами, — я вытирал инструменты, чувствуя, как привычная работа немного успокаивает нервы.

— Благослови вас Бог, господин… — запричитал трактирщик.

— Бог тут ни при чем, — отрезал я, сворачивая инструменты. — Это просто анатомия. Ганс, через два часа выезжаем. Мне плевать на туман.

Мы пересекли границу земель д’Орсе на рассвете. Пейзаж изменился — леса здесь были гуще, мрачнее, а замки, мелькавшие на холмах, напоминали не крепости, а склепы. Маркиз Филипп славился своей скупостью и жестокостью. Говорили, он одержим алхимией и черной магией.

— Нехорошее место, барон, — Ганс поправил меч на поясе. — Тут даже птицы не поют.

— Мне всё равно, Ганс. Мне нужно только одно.

Я чувствовал, как внутри меня растет напряжение. Это не был страх перед маркизом. Это был страх перед надеждой. Если я приеду туда и увижу просто молодую, капризную аристократку, которая решила поиграть в тайные письма… Я не знал, что сделаю. Наверное, просто выжгу этот замок до основания.

Замок д’Орсе вырос из тумана внезапно. Огромный, серый, с острыми шпилями башен, он казался каменным клыком, вонзенным в небо. Окна светились зловещим, тусклым желтым огнем.

Я осадил Грома у самых ворот. Мое дыхание вырывалось из легких облачками пара.

— Барон Генри фон Шталь! — закричал Ганс, трубя в рог. — Прибыл по приглашению маркиза д’Орсе!

Тяжелые дубовые ворота начали медленно открываться, скрипя несмазанными петлями. Я смотрел вверх, на балкон главной башни. Там, в полумраке, стоял силуэт. Тонкая женская фигура в темном платье. Золотистые волосы блеснули в свете факела, который держал слуга.

Мое сердце пропустило удар. Пульс забарабанил в висках так сильно, что перед глазами поплыли круги.

Я взял рог у Ганса. Мои пальцы, привыкшие к скальпелю, мелко дрожали.Я поднес его к губам и выдал серию сигналов. Три коротких — пауза — один длинный.

Три точки, тире. Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Наш с Кларой сигнал, когда мы покоряли Эльбрус в нашу первую совместную годовщину. Когда мы выбрались из снежного плена и увидели спасателей.

Сигнал победы жизни над смертью.

Фигура на балконе качнулась. Я увидел, как она прижала руки к груди.

— Пошел! — рявкнул я, вонзая шпоры в бока Грома.

Мы влетели во внутренний двор так, что искры посыпались из-под копыт. Слуги в ливреях д’Орсе шарахались в стороны. Я не ждал, пока конюх примет поводья. Я спрыгнул на землю, чувствуя, как от долгой скачки затекли ноги.

— Барон, подождите! — крикнул Ганс, но я его не слышал.

Я шел к парадной лестнице, сжимая саквояж так, что костяшки пальцев побелели. Двери распахнулись. В холле пахло ладаном и гнилью — запахом, который я узнал бы из тысячи. Запах тяжелой болезни сердца. Филипп действительно умирал.

Но мне было плевать на Филиппа.

Она спускалась по лестнице медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Тонкая, изящная, в платье цвета ночного леса. Её лицо было скрыто полумраком, но когда она вышла на свет люстр, я замер.

Это была не Клара.

Перед собой я видел молодую женщину, едва перешагнувшую двадцатилетний рубеж. Ослепительно красивая, с кожей белой, как лепесток лилии, и золотыми волосами, которые каскадом падали на плечи.

Разочарование было таким острым и физически болезненным, что я едва не согнулся пополам. Холодный, расчетливый хирург внутри меня издевательски захохотал: «Ты поверил в сказку, идиот! Ты поверил, что мертвые возвращаются!»

Я застыл, чувствуя, как по лицу разливается маска ледяного безразличия. Профессиональная броня захлопнулась со звоном.

— Барон фон Шталь, я полагаю? — голос девушки был чистым и нежным, но в нем слышались странные, глубокие нотки, совершенно не подходящие её возрасту.

Я отвесил короткий, сухой поклон, едва коснувшись рукой эфеса меча.— Маркиза д’Орсе. Я прибыл на ваш вызов. Могу я немедленно осмотреть пациента? Мой путь был долгим, и я не привык тратить время на светские беседы.

Я говорил официально, холодно, глядя куда-то поверх её головы. Я хотел закончить с этим как можно быстрее. Осмотреть старика, выписать рецепт и убраться из этого места, пока я не сорвался.

— Вы спешите, барон, — она сделала еще один шаг вниз. — Но дорога была опасной. Неужели вы не хотите даже смыть пыль и выпить вина?

— Я приехал лечить, а не пировать, — отрезал я, наконец посмотрев ей прямо в глаза.

И замер.

Её глаза были огромными, карими, с золотистыми искорками в глубине. И в этих глазах не было любопытства юной аристократки. В них была такая бездонная, сорокалетняя мудрость и такая невыносимая тоска, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на меня так, как будто видела не «Барона-Мясника», а человека, которого знала всю свою жизнь. Каждую его морщинку, каждую привычку, каждую шрамом оставленную рану.

— Вы правы, Генри, — тихо сказала она, и при звуке моего имени, произнесенного с этой особенной, едва уловимой хрипотцой, у меня подкосились ноги. — Времени действительно мало. Идемте. Я сама провожу вас к мужу.

Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Я стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как мир вокруг меня начинает трещать по швам.

«Это не может быть она. Это просто физически невозможно. Но её голос... её взгляд...»

Я крепче сжал ручку саквояжа и последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг по этим каменным плитам приближает меня к краю пропасти. И я не знал, что ждет меня на дне — спасение или окончательное безумие.

— Держи зажим, Клара, — прошептал я себе под нос, сжимая челюсти. — Сейчас начнется самая сложная операция в твоей жизни.

Я шел вслед за золотым сиянием её волос, и в груди, под гербом со скальпелем, сердце бахало тяжелым, ровным ритмом. Ритмом победы. Ритмом «Victory».