Глава 3(Прохор/ Генри)

Запах дистиллированного спирта вперемешку с вонью немытых тел и запекшейся крови — вот мой личный аромат этого мира. За пять лет я привык к нему больше, чем когда-то к парфюму из дьюти-фри или запаху новой кожаной обивки в моем «Мерседесе».

— Держи его крепче, Ганс. Если он дернется, я перережу ему бедренную артерию, и мы тут все утонем в его грехах, — я не поднимал глаз от раны.

Мой голос звучал сухо и глухо из-под куска плотного льна, которым я обвязал лицо. В этом чертовом средневековье не слышали о масках, но я приучил своих помощников: в моей операционной рот должен быть закрыт. Буквально и фигурально.

Ганс, бывший десятник наемников, которому я три года назад буквально по кусочкам собрал раздробленное колено, навалился всей своей массой на плечи пациента. Пациент — здоровенный детина с пробитым бедром — уже не кричал. Он только хрипел, пуская кровавые пузыри. Солома, которой был набит матрас, шуршала под его конвульсиями.

— Скальпель, — я протянул руку, не глядя.

Ганс подал мне инструмент. Это был не тот изящный стальной клинок, к которому я привык в Москве. Этот я выковал сам, из лучшей стали, которую смог найти на севере. Он был грубоват, но заточен до состояния бритвы.

Я вошел в плоть. Сопротивление тканей, знакомый хруст фасции. Мой мозг, когда-то принадлежавший ведущему кардиохирургу Прохору Ивановичу, сейчас работал в режиме автопилота. Здесь я был Генри, бароном фон Шталем, «мясником», как шептали за моей спиной.

Железный наконечник арбалетного болта застрял глубоко, зацепив кость. Одно неверное движение — и парень истечет кровью за три минуты. В этом мире нет гемостатиков. Нет переливания. Только мои руки и чистое везение.

— Зажим, — скомандовал я.

Вместо аккуратного инструмента в мою ладонь легло нечто, больше похожее на ювелирные плоскогубцы. Я стиснул зубы. Работа в таких условиях — это всё равно что пытаться починить швейцарские часы топором. Но я справлялся. Пять лет практики в Эдельгарде научили меня импровизировать там, где любой другой просто опустил бы руки.

— Достал, — я бросил окровавленный кусок железа в медный таз. Звон металла о металл прозвучал как выстрел. — Шелк. Быстро.

Пока я накладывал швы, стараясь соединить края рваной раны, тяжелая дубовая дверь в лазарет распахнулась. В проеме, на фоне тусклого света факелов, застыла высокая, костлявая фигура.

Брат Иероним. Орден Чистоты собственной персоной. От него всегда пахло старой бумагой и фанатизмом.

— Опять вы оскверняете плоть, барон? — его голос, высокий и визгливый, резал пространство не хуже моего скальпеля. — Вы лезете туда, куда дозволено смотреть только Создателю. Это гордыня, фон Шталь. И она приведет вас на костер.

Я даже не повернул головы. Последний стежок. Узел. Обрезать нить.

— Иероним, если вы не закроете дверь с той стороны через три секунды, я решу, что у вашего Бога сегодня выходной, и препарирую вашу челюсть, чтобы выяснить, почему она производит столько лишнего шума, — я разогнул спину. Поясницу ломило. — Ганс, выведи гостя. И принеси мне уксусной воды.

— Вы поплатитесь! — взвизгнул монах, но Ганс уже двигался к нему. Рост и плечи моего помощника обычно действовали на святош лучше любых богословских аргументов.

Дверь захлопнулась. Я сорвал с лица повязку и жадно глотнул тяжелый, душный воздух лазарета. Пациент спал — я влил в него ударную дозу макового отвара перед началом. Выживет ли? Пятьдесят на пятьдесят. Инфекция — вот главный палач этого мира.

Я подошел к умывальнику — массивному каменному корыту — и начал долго, методично оттирать кровь с рук. В голове пульсировала одна и та же мысль, которая не давала мне покоя уже тысячу восемьсот двадцать пять дней.

Где они?

Пять лет назад я видел, как Клара и Семён исчезли в том синем мареве."Верни мне сына" это были последние слова глухо доносившиеся из синей воронки.Я сам провалился в него секундой позже, но очнулся здесь, в теле тридцатипятилетнего барона, который только что свалился с коня и свернул себе шею. Судьба дала мне новое тело, титул и замок, но отобрала смысл жизни.

Я вышел на балкон. Мой замок стоял на скале, обдуваемый всеми ветрами Севера. Внизу, в сумерках, раскинулось баронство Шталь — суровое, серое, как и всё в моей нынешней жизни.

Я подошел к столу в углу кабинета. Там, под стопкой отчетов о заготовке дров, лежал небольшой лист пергамента. Я достал его и провел пальцами по рисунку. Набросок углем. Женщина с грустными, мудрыми глазами. Моя Клара.

С каждым годом её черты в моей памяти становились всё более размытыми. Я панически боялся этого. Боялся, что однажды проснусь и не смогу вспомнить наклон её головы или то, как она щурилась, когда смеялась.

— Пять лет, — прошептал я в пустоту. — Пять лет я ищу тебя, Клара. Каждый караван, каждый бродяга, каждый спасенный мною больной — я у всех спрашиваю одно и то же.Пять лет я ищу Семена,нашего сына, которого так же потерял..

Но мир Эдельгарда был огромен и неповоротлив. Вести здесь ползли со скоростью груженой телеги.

Я спустился в кузницу. Звук молота о наковальню помогал мне не сойти с ума. Ганс уже был там — он раздувал мехи.

— Люди вернулись с юга, барон, — Ганс не смотрел на меня, сосредоточенный на углях. — Они проехали от столицы до границ земель д’Орсе.

Я замер, сжимая в руке щипцы.— И?

— Ничего. Женщин с золотыми волосами много. Но ни одна не говорит на «странном наречии». Ни одна не ищет мужчину по имени Прохор. Простите, господин.

Я кивнул. Горло сдавило привычным обручем разочарования.— Продолжайте искать. Увеличь плату. Скажи им, что я отдам годовой доход баронства за любую зацепку.

Мы работали молча еще часа два. Я ковал новые зажимы — тонкие, изящные. В этом деле я достиг совершенства. Мои инструменты были легендой, за них алхимики предлагали сумасшедшие деньги, но я не продавал. Это была моя связь с тем миром. С моей настоящей жизнью.

Уже за полночь, когда я собирался уходить в свои покои, во двор замка въехала телега. Стражники у ворот закричали, послышался шум борьбы, а затем — тяжелые шаги Ганса.

— Барон! Тут бродягу привезли. Нашли в канаве в трех милях отсюда. Весь в лихорадке, бредит. Но… вам стоит на это взглянуть.

Я чертыхнулся про себя. Еще один безнадежный случай посреди ночи. Но я пошел. Профессиональный инстинкт был сильнее усталости.

Бродяга лежал на соломе в приемном покое. Худой, обросший грязной бородой, в лохмотьях, которые когда-то были приличным кафтаном. Он метался в беспамятстве, что-то шепча пересохшими губами.

Я склонился над ним, прикладывая ладонь к пылающему лбу.— Ганс, принеси воды и обрежь эти тряпки. Нужно осмотреть его на предмет ран.

Ганс ловко орудовал ножом. Когда он разрезал левый рукав бродяги, я замер. Мое сердце, которое я считал огрубевшим и почти мертвым, пропустило удар, а затем забилось в бешеном, аритмичном ритме.

На предплечье мужчины, под слоем грязи, виднелся странный след. Это была не татуировка в привычном понимании этого мира — чернила были яркими, линия — идеальной.

Стилизованное сердце, переплетенное со скальпелем.

Логотип нашей частной клиники «Сердце на ладони», которую мы с Кларой открыли в Москве десять лет назад. Рисунок, который мы придумывали вместе, сидя на кухне и споря о толщине линий.

Я схватил бродягу за плечо, почти тряхнув его.— Кто ты?! Откуда это у тебя?! — мой голос сорвался на крик.

Бродяга приоткрыл глаза. Они были мутными от жара, но на мгновение в них промелькнуло узнавание.

— Док… — прохрипел он, прежде чем снова провалиться в забытье. — Она… ищет…

Я выпрямился. Руки дрожали так сильно, что пришлось сцепить их в замок. Пять лет тишины закончились одним-единственным словом.

— Ганс! — я обернулся к помощнику. Мой взгляд, должно быть, был безумным. — Этого человека — в мою личную спальню. Самый лучший уход. Самые дорогие лекарства. Если он умрет — я сам тебя препарирую.

Я смотрел на татуировку и понимал: мой мир только что снова перевернулся. Клара была здесь. Она была где-то рядом. И этот человек — мой единственный мостик к ней.

— Я иду, Клара, — прошептал я, чувствуя, как внутри, вместо привычного холода, начинает разгораться настоящий пожар. — Теперь я тебя из-под земли достану.

Я вернулся к столу, схватил уголь и с такой силой прижал его к пергаменту, что тот хрустнул. Я начал рисовать. Не лицо Клары, а карту. Путь, который мне предстояло пройти. Потому что хирург Генри фон Шталь больше не собирался просто ждать. Он собирался оперировать саму судьбу.