Владыка преисподней, повелитель легионов, архитектор кошмаров и творец первородного пламени стоял на коленях в грязи.

Точнее, он стоял на одном колене, потому что второе предательски хрустнуло минут сорок назад и теперь пульсировало тупой, ноющей болью, незнакомой ему за все тысячелетия существования. На нем были те самые синие треники с вытянутыми коленками и фланелевая рубашка, которая пахла нафталином и чьей-то давно забытой дачной юностью.

Асмодей с ненавистью посмотрел на штыковую лопату. Орудие пыток. Этот кусок ржавого металла на деревянной палке оказался куда более жестоким изобретением, чем знаменитые «Испанские сапоги» или дыбы восьмого круга.

Он вонзил лопату в землю, наступил на нее стоптанным резиновым сапогом и попытался вывернуть пласт влажной, тяжелой почвы. Земля поддалась, но вместе с ней, казалось, разорвалась пополам его спина. Острая, пронзительная вспышка боли прострелила от поясницы до самого затылка. Асмодей издал сдавленный рык, выронил лопату и согнулся пополам, хватаясь за поясницу.

— Радикулит, ваше темнейшество, — меланхолично раздался голос с забора. Шрёдингер сидел на покосившейся деревянной перекладине и увлеченно вылизывал лапу. — Классика жанра. Смертные называют это «расплатой за прямохождение», а я бы назвал это расплатой за отсутствие портативной магии.

— Заткнись, блохастый парадокс, — прохрипел Асмодей, пытаясь разогнуться.

Он тяжело задышал. Воздух со свистом вырывался из его легких. И тут произошло нечто совершенно унизительное: в носу засвербело, глаза заслезились, и князь тьмы выдал такой оглушительный чих, что с ближайшей березы осыпались сережки.

Пыльца. Жалкая, микроскопическая желтая пыльца заставляла его, того, кто дышал пеплом вулканов, утирать нос рукавом фланелевой рубашки.

Но самым странным было другое ощущение. Где-то в районе желудка образовалась пустая, сосущая черная дыра. Она сводила живот судорогой, заставляя мысли путаться. Асмодей никогда не ел ради выживания. В аду он мог вкушать амброзию, пить нектар или кровь врагов исключительно ради эстетики и вкуса. Сейчас же он поймал себя на мысли, что готов убить за кусок хлеба, любого. Даже того, что баба Нина бросала курам.

— Хватит с тебя, землекоп, — раздался мягкий голос.

Марго подошла к нему по тропинке. На ней были старые джинсы и растянутый свитер крупной вязки. В лучах заходящего деревенского солнца, без адского макияжа и строгих архитектурных костюмов, она выглядела до щемящего сердца... настоящей.

Она забрала у него лопату и мягко взяла за запястье.— Пойдем на веранду. Баба Нина ушла к соседке за самогоном — сказала, что без «тяжелой артиллерии» планы по свержению идеального императора не строятся.

Асмодей хотел гордо вырвать руку и заявить, что он не нуждается в жалости, но вместо этого послушно поплелся за ней, прихрамывая и морщась на каждом шагу. Его тело было сплошным кровоточащим компромиссом между гравитацией и отсутствием бессмертия.

На летней веранде пахло сушеным укропом, старым деревом и пылью. Марго усадила его на скрипучий табурет, а сама принесла таз с теплой водой, кусок хозяйственного мыла, перекись водорода и бинты.

Она села напротив него на корточки и потянула к себе его руки.Асмодей рефлекторно попытался сжать кулаки, пряча ладони. Ему было стыдно. Ему, чьи руки были созданы для того, чтобы держать скипетр власти и ласкать самых красивых женщин всех миров, теперь было стыдно показать содранную в кровь, покрытую лопнувшими мозолями и въевшейся землей кожу.

— Не дури, — тихо сказала Марго, разжимая его пальцы.

Она опустила его ладони в теплую воду. Вода мгновенно помутнела. Марго взяла мыло и начала осторожно, круговыми движениями промывать раны. Ее прикосновения были уверенными, но невероятно бережными.

Асмодей смотрел на ее склоненную голову. Раньше их связь всегда строилась на искрящемся, опасном напряжении. Это была страсть, замешанная на магии, власти и адреналине. Он был недосягаемым владыкой, она — дерзким архитектором. Но сейчас... сейчас магии не было. Не было ореола власти. Был только уставший, сломанный мужчина в чужой одежде и женщина, которая смывала грязь с его ран.

Перекись зашипела, белой пеной вскипая на содранной коже. Асмодей резко втянул воздух сквозь зубы.

— Больно? — Марго подняла на него глаза. В них не было насмешки или снисхождения. Только глубокое, тихое понимание.— Терпимо, — солгал он, хотя на глаза навернулись предательские слезы. Человеческие болевые рецепторы работали на совершенно варварских частотах.

— Знаешь, — она аккуратно промокнула его руки чистым полотенцем и начала наносить мазь, которая пахла хвоей и ментолом, — Тео всегда считал, что уязвимость — это порок. Ошибка в расчетах. Он говорил, что если устранить возможность физической и эмоциональной боли, останется только чистая любовь.

— Он идиот, — хрипло отозвался Асмодей. Он смотрел, как она заматывает его ладонь белым бинтом. — Без боли нет контраста. Если ты не знаешь, каково это — сдирать кожу до мяса, ты никогда не оценишь, как нежны чьи-то руки, когда они тебя лечат.

Марго замерла. Она медленно подняла взгляд. Между ними повисла густая, осязаемая тишина. В ней не было искр заклинаний, но было нечто гораздо более сильное. Гравитация двух душ, которые впервые увидели друг друга без защитных барьеров из сарказма и магии.

Асмодей подался вперед. Его пальцы неуклюже коснулись ее щеки, убирая за ухо выбившуюся прядь волос. Его кожа была горячей, грубой. Марго чуть наклонила голову, прижимаясь щекой к его ладони. В этот момент не существовало ни захваченного ада, ни Тео, ни угрозы конца света. Были только сумерки на старой веранде и стук двух сердец, бьющихся в одном, несовершенном ритме.

Идиллию нарушил утробный, раскатистый звук, похожий на рычание просыпающегося кракена.

Асмодей покраснел. Настоящим, густым румянцем стыда.— Клянусь бездной, мой желудок ведет себя как предатель, — пробормотал он, отдергивая руку.

Марго рассмеялась — искренне, звонко, откидывая голову назад.— Пойдем на кухню, ваше темнейшество. Баба Нина оставила на плите кастрюлю борща с чесночными пампушками. Если ты не поешь, ты начнешь откусывать куски от стола, а он антикварный.

Через пятнадцать минут Асмодей, забыв о манерах аристократа, уплетал уже третью тарелку борща, закусывая его салом и чесноком. Вкус был настолько интенсивным, многогранным и грязным по сравнению с идеальной пищей бессмертных, что владыка чуть не плакал от гастрономического экстаза.

Внезапно Шрёдингер, до этого мирно спавший на гудящем холодильнике «ЗИЛ», выгнул спину дугой. Его шерсть встала дыбом, а по усам пробежали синие электрические разряды. Глаза кота вспыхнули ровным, неестественно-белым светом.

— Входящее соединение, — механическим голосом произнес кот, и из его пасти вырвался луч света, проецируя на обои в цветочек голограмму. — Перехват ментального сигнала из сектора «Новый Лимб».

Асмодей поперхнулся пампушкой. Марго вскочила из-за стола.

Голограмма дрожала, но изображение было четким. Это была запись с камер наблюдения, которые Тео, судя по всему, установил повсюду.Лимб было не узнать. Исчезли кипящие котлы, реки лавы, крюки и живописные сталагмиты. Вместо этого перед ними простирался бесконечный, залитый холодным светом офис типа «open-space».

Грешники сидели в белоснежных, стерильных кубиклах. На них были одинаковые серые робы. Перед каждым светился экран монитора.— Что они делают? — в ужасе прошептала Марго.— Они решают дифференциальные уравнения и считают налоги для бесконечно расширяющейся вселенной, — голос кота снова стал нормальным, но в нем звучало отвращение. — Тео упразднил физические пытки как «неэффективные и негигиеничные». Теперь грешники отрабатывают карму через интеллектуальный труд. За каждую ошибку в расчетах алгоритм заставляет их переслушивать мотивационные лекции об успехе и позитивном мышлении.

— Мотивационные лекции? — Асмодей уронил ложку. Его лицо исказил неподдельный ужас. — Это же... это бесчеловечно! Даже я до такого не додумывался! Я варил их в смоле, но я оставлял им достоинство! А это... это извращение!

— Идеальная диктатура, — констатировала Марго, сжимая кулаки. — Он превратил ад в бесконечный корпоративный понедельник.

Вдруг экран старенького пузатого телевизора, стоявшего в углу кухни под кружевной салфеткой, зашипел. Изображение передачи про сад и огород сменилось черно-белой рябью. Телевизор затрещал, запахло паленым пластиком.

— Маргарита... Прием... Вы меня слышите? — сквозь помехи пробился искаженный, паникующий женский голос.

Рябь рассеялась, и на экране появилось лицо Лилит.Асмодей и Марго одновременно ахнули.

Первая демоница ада, суккуб, чье имя заставляло мужчин продавать души за один лишь взгляд, выглядела так, словно пережила лоботомию. Вместо привычного облака из феромонов, кожаных ремней и вызывающего макияжа, Лилит была одета в глухую бежевую водолазку. Ее роскошные черные волосы были стянуты в тугой, безжалостный пучок на затылке. На носу сидели очки в роговой оправе.

Ее левый глаз нервно дергался.

— Лилит! — Марго бросилась к телевизору. — Ты жива!

— Я не жива, Марго, я в производственном аду! — взвизгнула суккуб, оглядываясь по сторонам. Она говорила быстро, срываясь на истерику. — Сначала я думала: окей, пусть этот блондинчик с манией величия правит. Может, премию выпишет, может, выходные добавит. Асмодей-то нас вечно на войны гонял! Но вы не представляете, что он сделал!

Она приблизилась к камере так близко, что ее искаженное ужасом лицо заняло весь экран.— Он ввел дресс-код! Он заставил всех суккубов носить юбки ниже колена! Никаких разрезов, Марго! Никакого латекса! Только «дышащие ткани нейтральных оттенков»!

— Какой кошмар, — искренне посочувствовал Шрёдингер. — Бежевый цвет — это смерть для вашего цветотипа, дорогуша.

— И это не всё! — Лилит едва не плакала. — Он запретил спонтанное соблазнение! Теперь, чтобы совратить смертного, я должна заполнить заявку по форме 4-Б, получить одобрение у Мальфаса, а потом... потом... сдать отчет об эффективности соблазнения (ОЭС) с графиками роста греховности! Он требует от нас KPI по похоти! Я суккуб, а не менеджер по продажам!!!

Асмодей, прихрамывая, подошел к экрану. В его глазах загорелся прежний, властный огонь — огонь лидера, который видит, как его народ страдает.— Лилит, держись. Мы вытащим тебя оттуда.

— Мой владыка! — демоница прижала руки к груди, которая была надежно спрятана под двойным слоем бежевого трикотажа. — Простите, что я не вступилась за вас! Мы все были ослеплены его речами о безопасности! Умоляю, заберите меня отсюда. Я готова чистить ваши котлы зубной щеткой, только спасите меня от этих эксель-таблиц!

Она внезапно побледнела и посмотрела куда-то за кадр.— О нет, идет патруль. Они проверяют уровень стресса. Если он выше нормы, меня отправят в комнату медитации. Я больше не выдержу слушать звуки китов... Ищите Мальфаса! Он намеренно путает цифры в сметах! В системе есть дыра, геометрия Тео не сходится на уровне базовой энтропии! Я пришлю чертежи, как толь...

Экран телевизора вспыхнул ослепительно-белым светом, а затем погас, издав жалобный писк.

На кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов-ходиков.Марго посмотрела на Асмодея. Тот медленно расправил плечи. Боль в спине никуда не делась, руки в бинтах ныли, но сейчас это не имело значения.

— Он заставил демонов похоти рисовать графики, — процедил Асмодей. В его голосе зазвучала сталь. — Это уже не просто переворот, Марго. Это преступление против самой природы хаоса.

Входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла баба Нина, держа в одной руке трехлитровую банку мутной жидкости, а в другой — пучок сушеной полыни.— Ну что, повстанцы недоделанные? — старушка поставила банку на стол так, что зазвенела посуда. — Я слышала, у нас там бюрократия распоясалась. Давайте свои чертежи. Будем этому вашему Тео идеальную геометрию через колено ломать. По-нашему, по-деревенски.

Кот спрыгнул с холодильника и грациозно прошествовал к столу.— Я чур отвечаю за внесение элемента квантового саботажа. И, миледи Марго, боюсь, без вашей архитектурной гениальности нам этот офисный планктон не переварить.

Марго решительно стерла со стола крошки от пампушек и развернула рулон бумаги, чудом уцелевший при переносе.— Значит так, — сказала она, и в ее глазах блеснул знакомый азарт творца, которому бросили вызов. — Ни одна идеальная система не выдержит точечного вброса чистого абсурда. Мы не будем воевать с его алгоритмами. Мы просто заразим их жизнью.