Год.

Триcта шестьдесят пять земных суток. Этого времени хватило, чтобы закончить ординатуру по общей хирургии с красным дипломом, влиться в штат городской клинической больницы №4 и научиться спать по четыре часа в сутки, не вздрагивая от писка кардиомонитора.

Хирургия пахнет не кровью. Она пахнет спиртовым антисептиком, озоном от кварцевых ламп и горелым белком от электрокоагулятора. Соня вдыхала этот запах каждый день, и он был для нее запахом дома.

Она стояла над открытой брюшной полостью, зажимая кровоточащий сосуд. Её движения были точными, выверенными, абсолютно спокойными.

— Зажим, — ровным, тихим голосом произнесла она, не поднимая глаз от операционного поля.

Ассистент, вспотевший интерн, с лязгом подал инструмент.

— Спокойнее, Костя, — не повышая голоса, сказала Соня. — Трясущимися руками хорошо только коктейли в шейкере смешивать. А здесь у нас перитонит, суета противопоказана. Скальпель.

Софья изменилась. Горячечная, взрывная ярость студентки сменилась ледяным, отстраненным профессионализмом. Она стала циничнее. Когда ты каждый день видишь человеческие внутренности и борешься с инфекциями, трудно сохранять восторженное отношение к жизни. Но вместе с цинизмом пришло и странное, глубинное спокойствие.

Она больше не боялась смерти. Она видела её изнанку, говорила с её повелителем. Теперь смерть для неё была не абстрактным ужасом, а просто... другой стороной процесса. И её работа заключалась в том, чтобы максимально отсрочить этот переход.

— Ушиваем, — бросила она через три часа, снимая окровавленные перчатки. — Костя, закрываешь. Если шов будет кривой, заставлю распускать и шить заново.

Она вышла из операционной, стягивая маску. Усталость тяжелым, свинцовым одеялом навалилась на плечи. Она добрела до ординаторской, плюхнулась на продавленный диван и запрокинула голову.

Под высоким воротником её синего хирургического костюма, на коже над левой ключицей, скрывался её главный секрет.

Печать.

Шрам изящной, нечеловеческой работы. Личная печать Владыки Смерти, вплавленная в её плоть. Она не болела, не чесалась. Иногда, в моменты сильного стресса или когда рядом кто-то умирал, она едва заметно холодела.

Это было её постоянное, неопровержимое доказательство того, что всё это — не бред.

Был ещё один симптом. Побочный эффект её воскрешения.

Вечером, во время обхода в реанимации, она подошла к боксу с тяжёлой пациенткой после ДТП. Женщина была стабильна, но прогноз оставался осторожным.

Соня увидела их.

У изголовья кровати сгустились тени. Маслянистые, вязкие пятна на ткани реальности, похожие на серый туман. Они тянули свои бесформенные щупальца к лицу пациентки.

Соня знала, кто это. Слуги жнеца. Сборщики душ, пришедшие заранее, чтобы дождаться своего часа.

Она посмотрела на монитор. Давление держалось, сатурация в норме. Сердце билось ровно.

«Рано, — подумала Соня. — Ей ещё не время».

Она подошла к кровати, делая вид, что поправляет капельницу. Наклонившись к самому уху пациентки очень тихо, так, чтобы не услышали медсестры, произнесла в сгустившуюся тень:

— Прочь.

В этом слове прозвучали те самые ледяные, властные нотки, которые она переняла у него. В её голосе была сила, подкрепленная печатью первого заместителя.

Тени вздрогнули, словно от удара током. Они сжались, отпрянули от кровати и бесшумно растворились в полумраке палаты.

Женщина на кровати глубоко, спокойно вздохнула. На следующее утро её показатели пошли вверх.

Соня научилась с этим жить. Она стала своеобразным санитаром на границе миров. Если время пациента действительно истекало, если нить истончалась до предела, она видела это и не вмешивалась. Но если жнецы прилетали раньше времени, по ошибке или из-за бюрократической неразберихи, она отгоняла их с холодной яростью завхоза, выгоняющего посторонних со склада.

Её жизнь была наполненной. Работа, сон, кофе. Саркастичные перепалки с интернами. Соня спасала людей. Она была на своем месте.

Но каждую ночь, когда больничные коридоры затихали, когда она оставалась одна в своей съемной квартире на окраине, её начинала грызть тоска.

Это было похоже на фантомную боль после ампутации. Боль по тому, чего больше не было.

Она стояла у окна с кружкой остывшего чая. За стеклом горели огни ночного города, шумели машины. Мир жил, дышал, пульсировал.

А она скучала по тишине.

По той абсолютной, звенящей тишине его кабинета. По запаху озона и древних свитков. По скрипу его звездного пера. По ворчанию Пушка, спящего под столом.

Ей не хватало его сарказма, его ледяной отстраненности, за которой пряталась невыносимая, обжигающая нежность. Ей не хватало его тяжелого взгляда, от которого подкашивались колени, и его холодных рук, которые были для неё жарче любого огня.

Прошел год. Целый год.

Он обещал проверить, как она выполняет условия контракта. Он оставил на ней свою печать.

И исчез.

Рациональный мозг врача, её единственная опора в этом сумасшедшем мире, подкидывал логичные объяснения.

«Массивная гипоксия головного мозга на фоне клинической смерти. Выброс эндогенного диметилтриптамина. Галлюцинации, вызванные активностью височных долей. Твой мозг просто создал сложную, структурированную иллюзию, чтобы справиться с травмой умирания. А печать на ключице — это просто пигментное пятно, невус, результат стрессовой реакции организма».

Она повторяла это себе каждую ночь. Что это был лишь предсмертный бред. Невероятно яркий, детальный, но всё же бред. Не бывает никаких Владык Смерти, адских гончих и потусторонних контрактов. Есть только реанимация, дефибриллятор и счастливый случай.

Но потом она приходила в больницу, видела очередную тень у кровати умирающего, отгоняла её одним словом, и вся её логика рушилась, как карточный домик.

Он был настоящим.

И он бросил её.

Эта мысль была самой болезненной. Может, она была просто побочным эффектом его битвы с Корвусом? Развлечением? Ошибкой системы, которую он исправил и забыл? Может, он нашёл себе другого, более сговорчивого ассистента, который не спорит об условиях труда, находясь на пороге небытия?