Солнце вернулось.

Ванесса стояла на стене, глядя, как последние клочья тьмы рассеиваются над лесом. Это было похоже на пробуждение после долгого, душного кошмара: небо снова становилось голубым, птицы начинали петь, воздух терял запах гнили и наполнялся привычной горной свежестью. Драконы у ворот замерли, свернув каменные крылья, — их зелёное пламя погасло, но в глазницах ещё теплились искры, словно они не до конца уснули.

— Ушли, — произнесла Грета, опускаясь на парапет рядом с ней. Её каменные крылья были покрыты копотью, а на морде красовалась царапина — длинная, через всю щёку. — Я проводила их до опушки. Морвок ушёл последним. Он сказал... — она запнулась.

— Что?

— «Я вернусь». — Гаргулья помолчала. — Это не пустая угроза. Я чувствовала его эмоции. Он... одержим. Не просто местью, чем-то большим.

— Чем?

— Не знаю. Но это связано с хозяином. Не только с допросом.

Ванесса кивнула, запоминая. Она тоже чувствовала это — там, на стене, когда Морвок смотрел на Дамиана. Это была не просто ненависть. Это была... история. Долгая, запутанная, уходящая корнями в прошлое, которого Ванесса не знала.

Но сейчас было не время для разгадок. Сейчас было время для заботы.

— Где лорд Мортегар? — спросила она.

— В главном холле. — Грета чуть усмехнулась. — Он пытался делать вид, что с ним всё в порядке. Но я видела: он хромает и держится за бок.

— Ранен? — сердце Ванессы ёкнуло. — Он сказал, что не ранен!

— Он солгал. — Гаргулья пожала каменными плечами. — Инквизиторы лгут. Это профессиональное.

Ванесса уже не слушала. Она бросилась вниз по лестнице — той самой, скользкой от остатков тьмы. Ступени мелькали под ногами. Сердце колотилось.

Главный холл встретил её запахом чая и супа. Эдгар уже вернулся на свой пост — он разливал горячий бульон по мискам, и вокруг него собрались уцелевшие защитники: стражники, маги, лучники. Все были измучены, покрыты копотью и кровью, но все были живы.

— Госпожа! — окликнул её Эдгар. — Хозяин там, у камина. Он сказал, что с ним всё в порядке. Но я не верю.

— Я тоже, — ответила Ванесса.

Дамиан сидел в кресле у дальнего камина — того самого, над которым висел фамильный герб с девизом «Mors certa, hora incerta». Он снял доспех и остался в одной рубашке. Рубашка была разорвана на боку, и сквозь прореху виднелась рана — длинная, рваная, всё ещё сочащаяся кровью.

— Вы ранены, — сказала она, подходя.

— Царапина, — ответил он, не поднимая глаз.

— Это не царапина, это рана. Глубокая рана. — Она опустилась на колени рядом с креслом. — Покажите.

— Ванесса...

— Покажите, — повторила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Я ваша жена. Я перевязывала стражников, лучников и Эдгара. Я перевяжу и вас.

Дамиан посмотрел на неё. Его лицо было бледным — бледнее обычного, — а в глазах читалась усталость. Глубокая, вековая усталость, которая не имела отношения к сегодняшнему бою. Усталость человека, который двадцать лет носил броню — и наконец позволил себе её снять.

— Хорошо, — сказал он и убрал плащ.

Рана была хуже, чем Ванесса ожидала. Длинный разрез на рёбрах — не от меча, а от чего-то другого. От заклинания или осколка тьмы... Края раны были чёрными, обугленными, как у тех стражников с ожогами. Но глубже — живая плоть, кровоточащая, воспалённая.

— Это не царапина, — прошептала она. — Это... почему вы не сказали сразу?

— Потому что вы бы волновались.

— Я и так волнуюсь! Я волнуюсь с того момента, как вы вошли в моё агентство и сказали: «Мне нужна жена»!

Он усмехнулся — слабо, но усмехнулся.

— Это было месяц назад.

— И я волнуюсь каждый день. — Она достала из корзинки бальзам, бинты и чистую воду. — Сидите тихо. Будет больно.

— Я терпел худшее.

— Знаю. Но сейчас — терпите это.

Она промыла рану. Дамиан не издал ни звука — только желваки заиграли на скулах. Ванесса нанесла бальзам — густой, зеленоватый, пахнущий мятой. Рана зашипела, чёрные края начали светлеть. Она наложила бинты — аккуратно, туго, но не слишком. Её пальцы двигались уверенно — дядюшка Берт хорошо её научил.

— Готово, — сказала она, завязывая последний узел. — Бальзам снимет воспаление. Бинты нужно менять дважды в день. И никаких боёв в ближайшую неделю.

— Морвок может вернуться раньше.

— Тогда я снова брошу в него корзинку. — Она подняла на него глаза. — А вы будете сидеть и выздоравливать.

Вечер опустился на замок мягко, почти ласково — словно природа извинялась за ужасы дня. Закат окрасил небо в розовый и золотой, и впервые за много часов Ванесса увидела настоящие цвета, не искажённые тьмой. Она стояла у окна в своей гостиной и смотрела, как солнце садится за горы.

Дамиан сидел в кресле у камина. Он переоделся в свежую рубашку, и бинты под ней были почти незаметны. Грета, свернувшись в своём кресле, тихо посапывала — она заснула впервые за сутки, измученная патрулированием. Поль сидел на подоконнике и чистил перья — его обычное занятие, но сегодня он делал это особенно тщательно, словно хотел избавиться от каждого следа тьмы.

— Как нога? — спросила Ванесса, не оборачиваясь.

— Лучше. Бальзам помог.

— А бок?

— Тоже. — Он помолчал. — Вы хорошо перевязываете.

— Дядюшка Берт учил. У него в трактире постоянно кто-то дрался. Пьяные гномы — это страшнее, чем тёмные маги. По крайней мере, в плане переломов.

Дамиан хмыкнул.

— Я никогда не дрался с пьяными гномами.

— Многое потеряли. Это... ценный опыт.

Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Между ними потрескивал огонь, отбрасывая золотые отсветы на стены. Герань на подоконнике зеленела свежими листьями.

— Вы спасли мне жизнь, — произнёс Дамиан.

Ванесса покачала головой.

— Я бросила корзинку. Это не спасение жизни.

— Вы бросили корзинку в культиста, который собирался ударить меня в спину. Если бы не вы — он бы ударил. И я бы... — он запнулся. — Я бы не стоял здесь сейчас.

— Вы бы увернулись.

— Возможно. А возможно — нет. — Он посмотрел на неё. — Я не хочу гадать. Я знаю только, что вы были там, на стене. Хотя я запретил. И вы спасли меня.

Ванесса молчала. Она не считала себя героиней. Она просто... была собой.

— Я не могла сидеть в подвале, — сказала она наконец. — Не когда вы там, наверху, сражались. Не когда тьма давила на окна, а каждый удар мог... — она запнулась. — Я не могла.

— Я знаю. — Он протянул руку и взял её ладонь. — Именно поэтому вы — единственная в своём роде.

— Вы тоже, — ответила она. — Единственный верховный инквизитор, который ест овсяное печенье на допросах.

Они замолчали. Поль, закончив чистить перья, каркнул что-то неразборчивое и улетел в ночь — вероятно, проверять, не осталось ли блестящих вещей на поле боя.

— Я видел вас там, на стене, — произнёс Дамиан после долгой паузы. — Когда я обернулся и увидел вас — с этой корзинкой, с этим упрямым лицом, — я подумал: «Она пришла, не послушалась. Она никогда не слушается». И я... — он запнулся.

— Разозлились?

— Нет. — Он посмотрел ей в глаза. — Я почувствовал... покой.

— Покой? В бою?

— Да. — Он сжал её ладонь. — Я двадцать лет сражался один. Двадцать лет я выходил на стены, зная, что за моей спиной — никого. Что если я упаду, меня некому будет поднять. Что если я погибну, никто не заметит. Кроме, может быть, Эдгара. И то — он бы просто подал суп в пустую столовую.

— Дамиан...

— А теперь, — перебил он, — за моей спиной были вы, и я понял: я больше не один.

Ванесса почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сдерживала их весь день — когда перевязывала раненых, когда бежала на стену, когда бросала корзинку, когда промывала его рану. Но сейчас — сейчас они прорвались.

— Вы не один, — прошептала она. — Уже нет. И никогда не будете.

Он встал — медленно, осторожно, — и пересёк расстояние между их креслами. Опустился на колени рядом с ней и взял её лицо в ладони.

— Ванесса Мортегар, — произнёс он, — вы — лучшее, что случилось со мной за сорок лет. Вы — моё стихийное бедствие. Моя королева безнадёжных. Моя жена. — Он помолчал. — И я люблю вас. Больше, чем умею сказать. Больше, чем заслуживаю. Больше, чем...

Она не дала ему договорить. Она подалась вперёд и поцеловала его — мягко, нежно. Он ответил — и в этом поцелуе не было страсти. Была только благодарность и любовь.

— Завтра нужно будет восстановить стену, — сказал он. — Пролом на северной стороне. Проверить ворота и успокоить драконов — они до сих пор не до конца уснули.

— Я займусь ранеными, — ответила Ванесса. — И, возможно, свяжу чехол на вашу ногу. Чтобы быстрее заживала.

— Розовый?

— Разумеется.

Они замолчали. Огонь догорал. Грета во сне перевернулась на другой бок и пробормотала что-то про «кофе» и «кастрюли».

Ванесса смотрела на мужа — уставшего, раненого, но живого. На его лицо, освещённое огнём. На его руку, сжимавшую её ладонь. На его грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся в ровном дыхании.

И она думала: вот оно. Счастье. Не такое, как в книгах. Не безоблачное, и совсем не лёгкое, а выстраданное, заработанное. Счастье, которое нужно было защищать — с упрямством и любовью.

И она была готова защищать его. Всегда.

«Дорогой дневник. Мы пережили осаду. Замок повреждён, но устоял. Дамиан ранен — он скрывал это, но я перевязала его. Он позволил мне. Он сказал: "Никто не перевязывал меня раньше". А потом, ночью, у камина, он сказал: "Я больше не один". И я заплакала. Впервые за всё время — по-настоящему. Не от страха. От любви. Он назвал меня "лучшим, что случилось с ним за сорок лет". С бинтами, слезами и непобеждённым счастьем, Ванесса Мортегар, которая наконец поняла: она дома».