Старик терял голову. Или кто-то из ударов хорошо её встряхнул. Так или иначе, решил Бушет, пора уходить. Он замахнулся — ровно и чисто, метя на тройку, в левое ухо Коула. Пока он соображал, как умудрился промазать, Коул ткнул его в живот и уложил ударом, сломавшим ему челюсть. Бушет закашлялся, перевернулся, начал долгую борьбу, пытаясь встать. Real Strength…

Не торопясь, Коул ждал. — Для хоум-ранов неплохая стойка. Но попробуй переднюю — вот так, и ноги чуть ближе. Для одиночных, двойных, занять все базы. Я только что вывел игрока на первую. И это последний иннинг.

Бушет кружил, пока Коул говорил и поворачивался, подняв биту, как самурайский меч.

Что это за бой? Бушет сосредотачивался всё сильнее. Никакой боли. Никакой челюсти. Никакого счёта. Только он — монстр, победивший в сотне драк — и этот кожаный фифа. Он присел, подобравшись ближе, готовясь одним взмахом снести оба колена… потому что он — Жан-Поль Бушет… с могучими руками, от которых у людей трясутся коленки… Ну же, сука… Good Luck… Good Luck…

Вдруг, работая только запястьями, Коул с невероятной скоростью щёлкнул битой. Никакого другого способа блокировать — только как Бушет и сделал: рукой. Он взвизгнул. Коул добавил ногой в грудь и хорошо прошёлся по тому же плечу.

— Чёрт! Вот это игра! Лучший вид спорта, какой только есть в какой-либо стране.

Бушет сосредоточился на предплечье. Нерв, кажется, был задет — пальцы начали подёргиваться.

— Готов? Я ещё бью, — сказал Коул. Он вернулся в исходную стойку, бита опущена в обеих руках — внешне беззащитный.

Бушет взял самурайский хват и осторожно закружил. Никакого страха. Никакого плеча. Никакого предплечья. Никакой челюсти. Чистая концентрация на том, как, чёрт возьми, убраться отсюда.

Именно тогда с дороги донёсся громкий злобный гудок. Внимание Коула дрогнуло. Бушет увидел свободу у конца взлётной полосы. Вот оно… Я возвращаюсь домой…  Он ринулся вперёд — убийственный вихрь тычков, финтов и замахов. Мастерски парированных Коулом — вплоть до прямого удара в ухо и колена в пах.

— Один аут, — выдохнул тот. Пошатнувшись, он повернулся.

И Бушет, уже несущийся по взлётной полосе, взял его сзади. Зажал биту поперёк горла Коула — руки накрест. И принялся трясти его, как тряпичную куклу, держа стойку достаточно широкой, недосягаемой для каблуков тех ботинок. Ничто не могло его сдвинуть. Ничто не могло его спугнуть. Он держал курс домой.

— Восемь лет, урод! Восемь лет!

Коул извивался, дёргался, трясся. Но Бушет давил, потому что это было по-настоящему, теперь без сомнений, и даже если придут остальные — им понадобятся минуты, а ему нужна была одна.

— Я еду домой, грязная скотина!

Хорошо было — хоть смейся. И он почти засмеялся, когда Коул начал тереть каблуки, точно у него зачесалось что-то. Вместо этого он тряхнул Коула ещё сильнее — выжимая, оставалось секунд тридцать, последний воздух из его тела.

И тут… самое странное… Он почувствовал это постепенно. Почувствовал, как Коул набирает дыхание из земли — медленно, с трудом тянет его кверху. И это одно дыхание, взятое ниоткуда, расправляло его по мере подъёма, наполняя грудь, плечи, голову. Бушет, цеплявшийся теперь из последних сил, был не в состоянии ему помешать. Коул просто рос и рос. Выпрямившись в полный рост, он высоко поднял правый ботинок. В ночи мелькнула сталь — и лезвие нашло цель.

В одном движении бита оказалась у Коула. Он развернулся и яростно ударил — в левое бедро Бушета.

Конец. Больше никаких забот. Бушет полз на животе — одна нога и руки. С самого начала не было никакого выхода, он знал. Всё произошло, как было предсказано. И всё из-за потаскухи. Но песок был мягкий, и снег был мягкий. И последний снег — прохладный.

— Бушет…

Он слышал Коула словно с огромной высоты. В его сознании мелькнул образ невыносимо прекрасной женщины, лежащей на белых атласных простынях в чисто белой комнате. У неё были самые красивые длинные иссиня-чёрные волосы. И хотя лица он не видел, ему хотелось оказаться рядом с ней.

— Бушет…

Он перевернулся на спину — левое колено слегка приподнято. Поза была удобной для Коула, который взмахнул и расколол биту.

Бушет кричал и катался по песку, где видение в белом было спокойно и прохладно.

(Жан-Поль, écoutez… Слушай, один очень хороший человек нашёл твой костюм… Разве это не чудесно?.. Écoutez… О, послушай, пожалуйста…)

— Бушет, — тихо сказал Коул. И когда тот поднял взгляд — показал лезвие в каблуке. — Иногда нужен старый плевочный шарик (подача с обманом).

Но мысли Бушета уже блуждали. Корабль снова прогудел на воде.

(Жан-Поль, это правда, он нашёл твой костюм… Поговори с ним, Жан-Поль… Скажи ему, чтобы встретил нас в Старом Монреале…)

Écoutez…  Бушет уплывал.

— Бушет… — Коул ткнул его кончиком другой биты. — Давай, садись.

(Жан-Поль, уже скоро… Торопись…)

Écoutez…

— Ну же, вставай, вставай. — Коул собрал ворот некогда голубой рубашки в кулак, посадив его на песок.

Écoutez…. кто бы ты ни был…

— Бушет… — Коул встал, готовый ударить, нужна была лишь цель. — Бушет… Слышишь, Бушет…

Он поднял глаза к Коулу. Сил хватало лишь на то, чтобы вложить в этот взгляд боль — и ничего больше. Собрав последнее, что осталось, он выдохнул: — Nous reviendrons!  (Мы вернёмся!)

— Разумеется, возвращайтесь. — Голос Коула был тихим, как гудок в гавани. — Был чудесный вечер. Но теперь…

Мысли Бушета уже унеслись в белую комнату.

(Жан-Поль, иди сюда… Я так долго ждала…) Écoutez… Maintenant… 1880… Maintenant…

— Бушет! — Коул резко бросил, и когда тот посмотрел вверх: — Просто хотел, чтобы ты это видел. — Коул поднял биту и указал куда-то далеко за центрфилдерский забор. Сжал её так, что захрустели костяшки. — За Бейба (Бейб Рут). Play ball!  (Играем!)

Это случилось так быстро, что Бушет не мог пошевелиться — даже рта не открыл. Впрочем, это бы и не помогло. Даже крикнуть не успел бы. Да это и не имело значения. Он не смог бы остановить замах Коула ни щитом, ни тем более криком. И бита стёрла всякую память о том, что когда-то было его лицом.

1880…

MAINTENANT! (СЕЙЧАС!)

6

Виктор прижимал пальцы к вискам, пока накатывала очередная волна. Боль нарастала с самого падения — волны следовали одна за другой, перерывы между ними всё короче. Он раскачивался, почти не двигаясь, и ждал, пока эта схлынет.

Придя в себя, он украдкой взглянул сквозь растопыренные пальцы. Видение никуда не делось. И по-прежнему оставалось катастрофой: щуплый мужчина с любопытными глазами в смешных роговых очках — в костюме, нелепо провисавшем в плечах и груди. Никакое втягивание живота не позволяло застегнуть брюки. Вот он, безупречный болван! Завтра он вернёт костюм и займётся делом — будет тридцатипятилетним Виктором Франклем.

Бывает и хуже, он полагал.

Жизнь серая, но своя.

Работа скучная, но работа.

И всегда найдётся кто-то, у кого дела запутаннее.

Единственное, в чём Виктор сомневался, — что кто-либо ещё знал боль этих красных волн. Хотя не молился он с… он уже забыл — только за горизонтом вздымалось цунами, и он прошептал: — Пожалуйста. — Что угодно могло его спустить. Любое внезапное движение или мысль. Ему была нужна вся его удача и всё его сосредоточение, и—

Он начал выть. Когда старая миссис Эллиотт за стеной принялась барабанить, стук вошёл в контрапункт с красным биением в ушах. Через несколько секунд голова взорвётся.

Затем, так же быстро, как они начались, оба стука прекратились. Виктор замер, локти на коленях. Когда он всё же поднялся, это было крадучись — точно пробираясь через вооружённый перевал в полночь. И комната поплыла в туман загадочных форм.

Господи, он ослеп!

Нет… подожди…

Он нащупал переносицу, и тихий беззвучный смешок вырвался у него сам собой. Где-то во время приступа очки слетели. Рука перед лицом была так же далека, как стена, — такой же размытой, как пятно в зеркале, или—

Что?

Виктор протёр глаза. Хотя зеркало было в двух метрах от него, на секунду зрение было у него безупречным. Он видел своё тело в костюме… каким-то образом… Конечно, это было его лицо… Хотя… Нельзя сказать наверняка… Нос…

Ну… В общем, на сегодня глупостей хватит. Он аккуратно повесил костюм на деревянную вешалку и сдвинул в самый левый конец шкафа. Сел на край матраса и медленно стянул носки. Теперь, конечно, не может быть и речи о том, чтобы вернуть костюм. Нужно было… Он лёг. Да, нужно было…

Последнее, что он запомнил, — женщина в белом с длинными чёрными волосами, лежащая на белых атласных простынях в полностью белой комнате. Он помнил, как плыл к ней, думая, как хорошо это было бы… потому что у неё был самый прекрасный голос… и волосы у неё были длинными, как у Вивви. Он хотел увидеть её лицо.

Остаток ночи прошёл так, как обычно проходят сны.

Утром, завязывая галстук из полиэстера, Виктор вдруг подумал, что никогда не бывал в Монреале.

КНИГА ПЕРВАЯ

1

Редкая суббота в апреле. Следы ночного снега исчезли с тротуаров ещё час назад. Воздух был сухой и прохладный — перехватывал в горле, с каждым вдохом напоминая, что до завтра жаловаться не на что.

Виктор ослабил шарф, расстегнул верхние три пуговицы дафлкота, потом застегнул третью обратно. В самый раз. Сунул перчатки в карманы и пошёл дальше. Между прогулками прошли годы.

Йорквилл исчез. Не удивительно. Виктор было подумал остановить кого-нибудь и спросить, когда снесли прокуренные кафе и выстроили шикарные бутики. Потом решил, что не важно, когда. Их нет — вот и всё. Нет менестрелей, нет песен, нет призрака Виктора в джинсах и тёмно-синей бушлате. Как называлось то крохотное кафе, где официантка с бусами мира…

8:30. Янг и Блур. Его «Хаш Паппис» с тихим шорохом замерли, и он дохнул на свёрнутую правую ладонь. Очки запотели, потом прояснились. На юго-восточном углу раньше была закусочная. Много столиков с маленькими белыми табуретами — все заняты хиппи и эмигрантами. Виктор сидел у окна в первую ночь в городе — маленький человек из Буффало, никогда не видевший метро.

Уэлсли и Янг. Он не был уверен, но где-то там вверх по переулку… несколько кварталов… «Кафе Соловей»…

Он шёл, восстанавливая первые городские годы по смутным воспоминаниям о зданиях. Незнакомцы, чьи имена забылись. Мосты, сожжённые между тем потерянным собой и нынешним, без возврата.

На мгновение время остановилось. Потом он вдруг хлопнул в ладоши. Мысль была слишком смутной, чтобы её высказать или понять, но он чувствовал: все мосты каким-то образом связаны… что он не был бы здесь сейчас, если бы не проспал так долго… если бы не был так полностью отрезан…

8:45. Шаг у него был лёгкий и нетерпеливый. Он миновал таверну «Занзибар», кинотеатры «Рио» и «Эмбасси», бродяг, слонявшихся по Янг, пока не открылись пабы.

Торговый центр Итон только открывался, когда он перешёл улицу на красный.

— Извините, — сказал Виктор.

— Да? — Продавщица скользнула по нему холодным взглядом из-под затенённых век.

Виктор понимал. С двух часов он примерял тринадцатую пару брюк и задавал не меньше вопросов.

— Эти брюки со скидкой?

— Сэр, это универмаг. Здесь всегда всё со скидкой.

— Кажется, сидят нормально.

— В них немного побольше пространства.

— Что, простите?

— Это мужские «Левайс», сэр. Вы знаете — для Мужчины Levi's? — Девушка впервые улыбнулась.

— Это… что сейчас носят?

— Бежевый. — Она серьёзно кивнула. — Вы сделали правильный выбор, сэр.

— Думаю, возьму ещё одну пару. Что к ним подойдёт?

Она разложила на прилавке шесть рубашек. — Вот что сейчас горячо. Поло-хлопок Итона, с кнопками, машинная стирка, лёгкий уход, модные цвета. Две за пятнадцать долларов. Есть белый, голубой, экрю, мов… Ну, как вы будете смотреться!

Он расплылся в улыбке.

— Даже думать нечего, — сказала девушка. — Тёмно-синий — вот что вам нужно.

Перед уходом Виктор сообщил ей: — Я переживаю некоторые изменения.

— Что ж, это всё объясняет.

— Не могли бы вы сказать, где тут пиджаки?

Она объяснила. — И, мистер Франкль, сделайте мне одолжение? Скажите им, что вас прислала Джули.

Виктор оставил по три сантиметра между деревянными вешалками. Минут через десять, он прикинул, фолды разгладятся. Он включил горячую воду на полную и закрыл за собой дверь — идти на кухню.

Всё решало время. Левая рука вливала молоко в кастрюльку, пока правая включала плиту на малый огонь. К тому моменту, как рубашки будут готовы, какао будет ждать его рядом со свежим номером COINage .

Виктор прошаркал в спальню. Вторая часть «Концерта ля минор» Грига лилась из пластикового FM. Он завязал пояс синего махрового халата, надел тапки в тон и быстрым шагом направился к сейфу «Сентри» — ни минуты нельзя терять.

За работой он любил видеть монеты перед собой. У коллекции, казалось, был свой естественный ток, и выбор был продиктован ощущением преемственности. Сегодня вечером он охотился за полудолларами Франклина. Состояние монеты — 65. 1948, 1953 и 1955.