ПРИМЕРКА

Келли Уайлд

Kelley Wilde «The Suiting» (1988)

Канако — с любовью.

Кейси — с огромной благодарностью за то, что ненавидела мои туфли.

Мне это подходит.

  — Уолт Уитмен

ПРОЛОГ

1

Говорят, мужчина мог бы умереть и в худших обстоятельствах, чем в костюме от Блейка Тоби. В обычное время Бушет, человек суеверный, нашёл бы эту мысль тревожной. Сегодня она лишь острее ощущал, что жив. Костюм и впрямь стоил риска — того, что он пришёл сюда, дважды нарушив запрет. В ателье Blake Tobey Disegnatore . На углу Дандас и Янг. В городе, куда Бушету было заказано являться.

— Hein, monsieur? Comment ça va?  — Хорас, продавец, отступил на шаг. Подмигнул, подкручивая завитой кончик пышных усов. — Это костюм за девятьсот долларов или нет?

Бушет пробормотал: — Oui , — не отрывая взгляда от своего отражения. Он, конечно, надеялся… и мечтал… но это ! Он ощутил нечто похожее на то, как разжимается пружина, — как лев, только что вырвавшийся из клетки. Совсем не похожий на гориллу в дорогом костюме.

Такое тело, как у Бушета, одеть хорошо было непросто. Даже Хорас присвистнул, когда первый раз обмерял сантиметром его грудь. Бушет к этому привык. При росте метр семьдесят восемь и весе восемьдесят восемь килограммов, с талией в семьдесят девять сантиметров, он весь был — плечи, грудные, широчайшие и руки. Когда он делал вдох, люди оборачивались.

Элегантность — это не то, в чём его кто-либо прежде обвинял: с его чёрными усами à la Сапата, переломанным носом и бильярдным шаром, вытатуированным на предплечье (мрачное, но действенное напоминание). Однако мужчина в зеркале сегодня был точёным и статным, безупречно сложённым. Даже глаза — эти жёсткие серые глаза — улыбались.

— Беру, — пошутил он. — Заверните.

Выйдя из примерочной, Бушет обнаружил поджидавший его бокал красного вина. И, хотя он ужасно торопился, он улыбнулся и поднёс бокал к губам.

Когда покупаешь костюм на заказ у лучших — красную дорожку тебе стелют с самого начала и до конца. Бушет хмыкнул и закурил «Голуаз». Вот в чём смысл жизни. Бордовый ковёр, наверное, подстригали раз в неделю. А вон та картина в нише — как там звали этого чёртова итальяшку? В следующем году, когда неприятности останутся позади, Бушет собирался заняться живописью. Люди с настоящим классом всегда держат у себя полотна Мастеров. Картины, на которые можно смотреть, а не цветные кляксы на холсте. Вот это по-настоящему.

Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch.  («Удача по меркe… Настоящая Сила в каждом стежке».) Двадцать лет назад Блейк Тоби эмигрировал из какого-то итальянского городка с небольшим капиталом, большим честолюбием — и с именем, которое умный человек поскорее сменил бы. Альфонсо Кокомиччи? Франческо Делла Пармиджана? Бушет не помнил. Зато пять лет спустя Блейк Тоби определённо добился своего. Фешенебельный магазин. Стильный новый облик. И слоган, который мгновенно оказался у всех на устах.

Блейк Тоби не давал рекламы. Блейк Тоби не открывал франшиз. У него был один магазин; один — это всё, что ему требовалось. «Пусть идут ко мне», — говорил он. И шли — ещё как шли. Клиентура Блейка Тоби на тот момент включала глав государств, актёров, певцов, боксёров, миллионеров с первых полос… Всякого, кто хотел, всякого, кто нуждался в Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch .

Бушет вдруг подумал: многое могло бы сложиться иначе, явись он сюда в прошлом году. Или три года назад. Или пять. Было бы неплохо — в тридцать, с миром в кулаке, в таком вот костюме. Восемь лет он провёл в отлучке. Слишком долго! Чёрт, Коул мог его уже и не помнить.

Нет. Бушет покачал головой. Пять тысяч — это пять тысяч.

И всё же — что самое худшее мог сделать Коул?

Стоп. Он своими глазами видел, что Коул умеет делать с должниками в переполненном баре.

Бушет принялся мерить шагами зал, злясь на эти мысли. Коул был maudit  (проклятый) — это точно, но он, Жан-Поль, — сам дьявол. И это был его день — его год — как и обещала старая карга. С той минуты, как он застегнул последнюю пуговицу костюма, он знал: фарт ему не изменит. Фарт, который проведёт его через куда более серьёзную опасность, чем эта… хотя с Коулом, не дай бог, тоже не шутки. Бушет отошёл от окна. При движении бокал выпал у него из рук.

— Stupide!  — Он выкрикнул это слово вслух, а потом принялся шёпотом повторять его снова и снова. Что за бес дёрнул его вот так торчать у окна?

— Eh bien.  — Хорас вернулся как раз в тот момент, чтобы застать выходку Бушета. — Того же цвета, что ковёр.

Да, ещё один блестящий манёвр — расплескать вино, точно школьник, и в таком-то заведении! ( Real Strength in Every Stitch… ) Бушет ровно выдохнул. Тише… Минуту… Негр в шапке не мог его приметить. Не за те секунды, что он там простоял. Шансы…

Он извлёк серебряный зажим для банкнот и ловко отделил для Хораса полтинник. — За сервис, — сказал он.

— Merci.

— И за французский.

Хорас поклонился, протягивая Бушету его коричневую кожаную сумку. — За ещё полтинник могу говорить на ниппонго.

— Нет. Но сделайте мне одно одолжение.

— Уже.

— Мне нужно воспользоваться чёрным ходом.

Для апреля было тепло — погода для пиджаков. Бушет выскользнул в переулок, тянувшийся за рядом магазинов. У Дандас он осторожно выглянул и направился к метро — серые кожаные «Гуччи» тихонько поскрипывали. У Блур он мог безопасно поймать такси и всё равно успеть в аэропорт.

У подножия лестницы он завернул за угол к турникетам и кассе. На полпути сообразил, что оставил пальто. Сквозь сжатые зубы Бушет процедил: — Merde.  — Не из-за пальто, а из-за авиабилета в левом нагрудном кармане. — Motherfucking merde!

Хотелось уже быть в самолёте, в Монреале. Там, где ему место. Слева он почувствовал лёгкое волнение воздуха, возвещавшее о приближении поезда. Через секунды он мог бы уже быть в вагоне… Но с другой стороны, через несколько минут…

Волнение превратилось в тряхнувший волосы ветерок. Толпа сгустилась на платформе. Он бросил быстрый взгляд на лестницу. Потом сосредоточился на серых камерах хранения. Быть начеку никогда не мешает, а руки ему, возможно, ещё понадобятся.

Бушет убрал костюм в ячейку, ощупью нашаривая монеты, пока ладони не наполнились пенни, никелями, даймами.

Fucking damn!

Allons!

Оставив костюм, он бросился к кассе за сдачей. Кассир отсчитывал купюры, когда Бушет услышал голоса.

— Вон он!

— Там!

И когда ветерок превратился в ветер, Бушет обернулся и увидел троих — один с битой высшей лиги.

В обычное время Бушет мог бы и не побежать. Трое — это ненамного хуже двоих, если разобраться. Но на этот раз что-то было иначе. Не трое уродов. Даже не бита. Это был голос, сказавший: Дружок, тебе вообще не стоило сюда приходить .

Отчаянный взгляд в сторону камеры хранения. Ругательство. И тут Бушет рванул с места — перелетел через турникет, мимо испуганного вскрика кассира. Двери поезда уже начали открываться. Он летел к хвостовому вагону, расталкивая мечущихся людей, которые видели, что он несётся. И двух женщин, которые — нет.

Один только раз он оглянулся — и увидел, как негр прёт за ним по пятам. Откуда-то из головы состава прозвучал долгий свисток. Два коротких — и двери закроются.

Бушет потянулся за рукоять длинного ножа из слоновой кости. Свисток прозвучал снова. На бегу он перехватил нож и развернулся, выводя руку в позицию — так что, пригнувшись, он был готов к броску. Свисток прозвучал последний раз. Он швырнул нож, услышал крик и нырнул в закрывающуюся дверь вагона.

Когда они тронулись, он увидел, как негр катается по перрону — белые зубы сверкают, пока тот сжимает промежность.

Ухмылка Бушета продержалась лишь мгновение — ровно столько, чтобы окинуть взглядом удаляющуюся платформу. Двух других там не было.

— Motherfatherfucking merde!

Они были в поезде.

2

Виктор плёлся по Янг-стрит, измотанный очередной неделей. Последние полгода, с тех пор как приняли Вивви, он делил свои дни на две части.

В лучшие — не в хорошие, хороших не было — дни не могло быть и речи о том, чтобы он её по-настоящему желал. Она была глупой, мелкой, вульгарной. Филиппинкой, охотящейся за деньгами.

Прекрасно скроенной из самых экзотических пар:

глаза (два омута из туши)… губы (вызывающего лука)…

В лучшие дни — никаких иллюзий, что она когда-нибудь будет его. В тридцать пять он был слишком стар для неё. Ей нравились молодые и быстрые.

…грудь (созданная для порно: «задорная», «гордая», «высокая», «упругая»)…

ноги (незабываемые вечеринки с хлопушками и дурацкими колпаками)…

В лучшие дни он знал: он — бесцветный и незначительный. Но сегодня был один из худших. И не было никакого способа смириться с тем, что он не сможет заполучить её. Хотя бы на одну ночь.

Это было высшей формой поражения: лишение возможности потерпеть неудачу.

В лучшие дни… Кого он обманывал? В последнее время он всё острее ощущал, как сужаются его возможности — словно закрываются целые ряды дверей одна за другой. Сегодня у него даже колени подгибались от ходьбы.

И всё же вокруг него были поразительные свидетельства обратного… Бодрый шестидесятилетний мужчина пронёсся на жёлтый. Хорошо одетые пятидесятилетние вышагивали с блондинками и брюнетками (секретарши? дочери?) — бодрость не убывала, шансы оставались нетронутыми.

Апрельские мысли… Да, апрель… Снег шёл с ноября — ещё одна унылая вечность из слякоти, метелей и сырости. До такой степени, что невозможно было вспомнить ни один день с приличной погодой — и нечего было надеяться на то, что такой наступит.

Виктор стоял на углу Дандас и Янг, медленно озираясь. Пятница, надо было куда-то пойти! По магазинам… кино… выпить где-нибудь кофе, хотя не стоит бы…

Такого беспокойства он не чувствовал со дня приезда в Торонто — ошалелый от огней большого города, пьяный от предчувствия перемен. Здорово было бы снова почувствовать нечто похожее. И, не зная, где это снова отыскать, Виктор спустился в метро на Дандас.

Заметив две свободные ячейки камеры хранения, он принял первое решение. Монеты уже были в руке, когда он поставил портфель. Но прежде чем повернуть ключ, у него в голове зазвучали голоса.

(Снова на коленях, да?.. Что не так с верхней?.. Боишься, что придёт какой-нибудь болван и треснет тебя, если ты её возьмёшь?.. Да ладно, ты же первый успел…)

Но—

(— ничего!.. Ты мужик или—)

Ладно!

Он заглянул — и хлопнул дверцей. Вот теперь он влип. С секунды на секунду откуда-то из-за спины должна была начаться расплата.

Виктор ждал, подняв плечи до ушей. Но когда наконец огляделся, рядом никого не оказалось — только кассир в будке с романом.

Виктор поразмыслил; поразмыслил ещё; затем, покосившись через плечо, медленно снова открыл дверцу. Прибывающий поезд дохнул ему в волосы. В том поезде мог оказаться монстр, возвращавшийся обратно так быстро, как позволяли колёса.

Ветерок от поезда уже стал ветром.

Он расстегнул молнию сумки на несколько сантиметров…

И хотя завтра он ни за что не собирался поступить правильно, быстрота подмены его самого удивила. Он положил в карман нижний ключ, когда метро с грохотом ворвалось на станцию.

Час спустя Виктор вернулся; ещё через полчаса был дома.

3

Чёрный «Кадиллак» Дерека Коула плавно катил вдоль торонтской набережной в поисках тихого местечка. Рентгеновский взгляд, проникни он сквозь угольно-чёрные стёкла, нашёл бы расположение фигур внутри тревожащим.

Спереди лысый чернокожий с только что сломанным носом с каменным лицом держал руль, не отрывая взгляда от зеркала. Напротив него седовласый мужчина с лицом загрубевшего Джеймса Кобёрна хмуро смотрел прямо перед собой. Он поправил тонкие чёрные кожаные перчатки, затем одёрнул рукава чёрной кожаной куртки.

— Тебе удобно там, Бушет? — Саркастический смешок. Затем резкий щелчок — и Коул протянул водителю носовой платок. — Постарайся не пачкать сиденье.

Честно говоря, Бушету было далеко не удобно, несмотря на хлопчатую мягкость внезапного апрельского снегопада и величественный голос Коула. Двое с обеих сторон закинули ему руки на шею, приставив выкидные ножи к рёбрам. Он сидел на онемевших руках.

— Знаешь, — говорил Коул, — ты задал моим ребятам жару, дружище.

— Mon ami , — поправил его Бушет.

— Говори со мной по-английски.

— Alors, mangez-moi.  (Тогда пошёл нахуй.)

Голова Коула повернулась. — Чарли, отрежь ему мочку уха, когда он снова выругается.

Чарли — амбал с двумя чёрными глазами — издал одобрительный звук.

— Да, задали они жару, — продолжал Коул. — Теперь у Ральфа нос — вылитый твой. А вот Хэнк — тот, что справа, — осчастливил твоим визитом своего зубного.