…в привычном лице, которое смотрело на меня каждое утро уже несколько месяцев, я увидел кое-что чужое.

Это были глаза. Точнее, сами глаза были те же самые. Всё те же привычные серо-зелёные глаза, которые были так похожи на глаза предков Алекса Доу. Кровь в его жилах была сильна, и именно она говорила, какого цвета будут эти глаза. Но важнее было другое: изменился их разрез. Чуть-чуть, буквально на толщину волоса: внешние уголки потянулись вверх и в стороны, и взгляд стал более узким и хищным. Словно отточенный клинок, такой родной и знакомый, каким я множество лет видел его в каждом зеркале прошлой жизни. Не глаза испуганного мальчишки, а мои глаза. Глаза повелителя духов, что решал, кому жить, а кому умереть. Глаза человека, которого боялась и ненавидела половина империи.

Я застыл со щёткой во рту.

Отражение всё так же смотрело на меня в ответ. Лицо Алекса Доу — юное, гладкое, с глупым пушком над верхней губой, который нужно сбрить. И сквозь это лицо, тонко, как водяной знак на просвет, проступало другое. Лицо Божественного Доктора, что проступило буквально на одно биение сердца, и я его увидел — в разрезе глаз, в лёгкой тени под скулой.

Я моргнул, и оно ушло. И на меня снова смотрел мальчишка. Снова это был Алекс Доу.

Это означало лишь одно: после инициации процесс срастания души и тела ускорился. Я чувствовал этот процесс каждый день, но до этого момента это было больше похоже на то, как я словно скульптор лепил это тело под себя. Ежедневные тренировки, чтобы мои рефлексы совпадали с рефлексами тела. Правильное питание и регулярные отвары для укрепления организма. Важно было другое: каждый новый день делал меня сильнее, чем вчера. И это было хорошо. Это и было моей целью — слиться, врасти, стать целым, потому что половинчатая душа в чужом теле долго не живёт. Но одно дело — знать, что лёд медленно тает под ногами, и совсем другое — увидеть первую тёмную трещину на белом полотне.

И кто посмотрит из этого зеркала через год? Через пять, когда срастётся всё до конца? Линь Ша в теле Алекса? Алекс с моей памятью? Или кто-то третий, в ком уже не разобрать, где кончается старый целитель и начинается сирота с вересковой кровью?

«Скоро ты будешь смотреть в зеркало и видеть только меня».

Мысль пришла моим голосом, тем самым тоном, каким я разговаривал сам с собой две сотни лет. Вот только я не понял, кто из нас её подумал. Если я — то «меня» — это я, и это победа. А если он, мальчишка, осколок, что наливается силой с каждой клятвой, — то однажды из зеркала глянет не целитель, а Алистер Пен-Искар, дорвавшийся до тела.

Я не знал. И вот это незнание — кто из нас сейчас хозяин в этой голове — было хуже любого Палача.

— Рано тебе радоваться, — сказал я отражению вслух. — Ты заключил сделку с демоном мести, и сделка будет выполнена, так что теперь это моя голова.

Отражение не возразило. Но и прежним до конца не стало — что-то в нём осталось мной.

И всё же я постоял ещё, вглядываясь. За две жизни я видел в зеркалах много чужих лиц — своё родное, обветренное и шрамированное; лица умирающих, которых не успел вытащить; лицо, которое в этом теле стало моим против всякой логики. Но впервые я увидел два лица разом, на одном черепе, и не смог сказать, какое из них настоящее. Целитель привык знать, что у него внутри, до последнего сосуда. А тут я не знал. Внутри меня жил кто-то ещё, и он рос, и однажды нас станет не двое, а один, — и весь вопрос в том, чьё имя будет у этого одного.

Я мог бы испугаться. Имел полное право, если бы не был повелителем духов. Вместо этого я лишь разозлился, как злятся на болезнь, которую ещё не научились лечить, но обязательно научатся. Страх бесполезен. Страхом не сшить ни раны, ни души. А злостью — можно, если направить её правильно. К тому же страх убивает разум и ослабляет волю, чего не может себе позволить ни один повелитель духов, если он, конечно, не решил стать одержимым.

Я выплюнул пасту, прополоскал рот и отвернулся. На сегодня хватит откровений. У меня были дела поважнее трещин на собственном лице. Сегодня замеры ядра, и если я облажаюсь, Бюро приедет за мной к обеду, и тогда никакие трещины уже не будут иметь значения.

Замеры проводили в спортивном зале, из которого мы отправлялись на инициацию. Это было единственное место, не считая актового зала, куда могли поместиться почти шесть десятков тех, кто сумел пережить инициацию и получить отметку в личном деле.

В памяти Алекса не было воспоминаний о том, как проводились замеры в прошлый раз, так что я ждал, что тут будет кристалл. Местные вообще любят кристаллы, в них простая логика накопителя. А вместо этого на принесённой откуда-то парте, стоящей посреди ринга, возвышалась чаша.

Широкая, тяжёлая, тёмного матового металла, с двумя массивными ручками по бокам. Внутри что-то лениво колыхалось. На первый взгляд перламутрового цвета, но это точно была не вода и уж тем более не ртуть. Я оглядел её, и первое, что отметил намётанным глазом, — она была старая. Очень старая. Металл по ободу истёрся до проплешин, гравировка делений почти стёрлась, перламутр внутри был мутный, как бельмо. Казённое старьё, из тех, что закупают в дыры вроде нашей по остаточному принципу: что не жалко, то и шлите отбросам.

Это уже немного успокаивало, но расслабляться я не собирался. Кто его знает, насколько это старьё чувствительно.

Всю дорогу сюда я готовился к худшему. Гонял в голове, что буду делать, если у них окажется нормальный определитель — из тех, что читают не только объём энергии, но и стихию. Вот тогда был бы поистине эпичный конец. Свет со следами астрала согласно детскому тесту из моего личного дела, а тут из ядра у меня полезла бы некроэнергия чёрного солнца, демонический след от Владыки Металла и, самое прекрасное, что моя новая стихия показала бы себя во всей красе. Кровь вообще очень опасная вещь, и, чтобы научиться её прятать, мне нужно научиться с ней работать, иначе это будет полный провал. Артефакт элитного уровня вскрыл бы меня в одно касание. Я перебрал с десяток способов обмануть его и ни в одном не был уверен — моей нынешней силы не хватало, чтобы переиграть хорошую вещь, но нам прислали старьё, и мне стоило благодарить за это Небо.

Пока эти мысли кружились в моей голове, словно вороны Пен-Искара, мой взгляд скользил по помещению, пока я не заметил, что недалеко от выхода, привалившись плечом к колонне, стоял Хант.

Согласно регламенту, каждую школу на замерах представлял кто-то из преподавателей — следить, чтобы своих не обсчитали и не подменили цифру. И Хант снова взял на себя ответственность возиться с одарёнными сорок седьмой школы. Он стоял, лениво крутя на пальцах тяжёлую зажигалку — гербом то к ладони, то от ладони, — и вёл взглядом каждого нашего, кто подходил к чаше. Эйра кладёт руки, цифра, записали, следующий. Всё происходило быстро и методично, по протоколу.

Хант смотрел на всех, но у меня создалось впечатление, что на мне его взгляд весил иначе. Или же после утра у меня разыгралась паранойя.

— Кросс, — буркнул чиновник из аттестационной палаты, серый человек-процедура с папкой. — Руки на ручки. Вливай силу ровно и не дёргайся.

Дэмион взялся за чашу. Перламутр нехотя, с раскачкой налился белёсым светом, пополз по стёртым делениям вверх — медленно, будто старьё пробуждалось через силу. C. Дополз до плюса. Встал и не дёргался. Интересно, что Отморозок в отличие от Эйры решил всё-таки прятать свою силу.

— C-плюс, — записал чиновник. — Хороший результат. Свободен.

Дэмион отошёл, поймал мой взгляд, едва заметно дёрнул бровью, показывая, что да, он бы выдал больше, но и C+ — это достойно. Я кивнул ему — мол, видел, молодец, что действуешь аккуратно. Уверен, что замеры после инициации у всех финалистов будут в свободной продаже, главное — знать, у кого спрашивать.

Дальше пошли остальные наши. У Лины это была честная С, инициация не повлияла на её объём ядра. Печально, но в любом случае прилично.

Алиса — C-минус, и отошла от стола с тем тихим спрятанным удовольствием, которое я уже научился у неё читать. Каждый получал свою цифру и вместе с ней — свою долю чужого внимания. Так работала эта мельница: бросаешь в неё себя, она перемалывает тебя в ранг, а ранг прибивает к тебе взгляды.

— Доу. Алекс, — сказал чиновник, не поднимая головы.

Я поднялся на ринг, и куча глаз скользнули по мне без особого интереса. Е-ранговый щенок из школы отбросов, которому чудом повезло пройти инициацию. Как и таким же чудом вышел в финал. Хорошая репутация и крайне удобная. Всего лишь удачливый парень, но всему приходит конец, и с этой репутацией пора прощаться.

И всё равно, подходя к чаше, я собрался, как перед боем. Не телом — внутри. Перебрал ещё раз, как разложу потоки, если старуха окажется чутче, чем выглядит. Прикинул, где встанет первый зажим, где второй, что отпущу как приманку, чтоб она схватила пустое и успокоилась. Двести лет не доверяют первому, что видят. Вещь может выглядеть рухлядью и хранить под пылью времени идеальную настройку.

— Руки на ручки. Обе. Влей силу — ровно, как воду из чайника. Не дёргайся, бывает, пощипывает, но на инициации было больнее.

Я взялся за ручки.

Металл был тёплый и мёртвый. Я потянулся к чаше своим чутьём — осторожно, как трогают незнакомый инструмент, прежде чем довериться, — и едва не рассмеялся.

Старуха была пуста. Глуха. Она еле дышала. От той силы, что я ждал — чуткой, пробующей, способной распробовать породу, — тут не осталось и тени. Эта чаша умела одно: считать, сколько ты в неё налил. Грубо, на глазок, как ярмарочные весы. Высоту — да и то не очень точно, если захочу, смогу легко обмануть. А вкус, стихию, мою чёрную мерзкую правду — нет. Нечем ей было это пробовать. Все тонкие струны, какими хорошая вещь читает природу силы, у неё давно лопнули от старости, и никто не подумал их чинить. Зачем? Отбросам сойдёт и так.

Я готовился к дуэли, а мне подсунули ведро с подсветкой.

Небо, и ради этого я полночи перебирал способы обмана?

Я чуть не выдохнул вслух от облегчения — но вовремя придержал лицо. Облегчение тоже выдаёт, если за тобой смотрят, а за мной смотрели. Так что я просто влил.

Никаких ухищрений. Не надо было цедить пресную воду, ставить зажимы, держать дверь — нечему было прорываться внутрь, чаша и не лезла. Я отпустил ровную, спокойную струю — ровно столько, сколько отпустил бы крепкий D-плюс, ни каплей больше, потому что D-плюс я и был. Честно. Кадавр-ядро на этой стадии давало ровно столько, и врать тут было незачем.

Перламутр качнулся, налился, пополз по стёртым рискам вверх. E. До D. Перевалил до плюса и намертво встал.

— D-плюс, — прочитал чиновник, перенося цифру в папку. — Неплохо для инициации. Многие и до D не дотягивают с твоих-то позиций. Свободен, Доу.

Я отпустил ручки, развернулся и лишь после этого вдохнул, поняв, что всё это время я сидел задержав дыхание.

Вот и всё. Полминуты, ради которых я извёл полночи на стратегии. Чаша отдала мне мою же цифру и потеряла ко мне всякий интерес, а я стоял дурак дураком с готовым арсеналом уловок, который не понадобился. Великий целитель, гроза разломов, точил нож на ярмарочные весы.

Иногда, подумал я, Небо подшучивает надо мной по-доброму. Редко. Но бывает.

Я повернулся уйти к стене — и поймал взгляд Ханта.

Он всё так же крутил зажигалку, всё так же подпирал колонну. Но смотрел теперь прямо на меня, и в этом взгляде не было ничего от ленивого регламента. Так смотрят на задачку, в которой не сходится ответ. Цифра честная, D+, не подкопаешься. И всё равно что-то в этой честной цифре его не устраивало — как не устроило «везение» в разломе, как не устраивало во мне всё с самого начала.

Я не отвёл глаз. Отвести — признать, что есть что прятать. Я смотрел в ответ спокойно, чуть устало — вымотанный замером пацан, которому хочется домой. Пустое лицо. Чистый лист.

Зажигалка замерла у него на пальцах. Гербом вверх, который я всё так же не мог до сих пор рассмотреть. Было понятно, что это какой-то хищник, но какой и что означает герб, мне было не известно. Просто он перестал её крутить, потому что думал, а думая, замирал.

Потом крутанул снова. Кивнул мне — еле заметно. Иди, мол. Не сейчас.

И я понял, что «сейчас» он откладывает уже в который раз. Хант копил информацию обо мне. Складывал в свою папку «везучего мальчишки» лист за листом и однажды наберёт достаточно, чтобы прийти ко мне с прямым вопросом, и к этому разговору стоило бы подготовиться. Ещё бы знать, что именно он от меня хочет, особенно после того как он узнал всю ситуацию с Кайзером.