Все хотят стать лучше, благороднее, добрее, честнее, сердечнее. Все и никто.

Человек, у которого появилась заинтересованность в том, чтобы измениться, неизбежно ориентирован на прикладную сторону этого изменения. Однако, руководствуясь соображениями прагматики, мы в состоянии обеспечить в себе не более чем косметические перемены.

Я написал книгу, где изложил мысли философского и околофилософского характера, и мне необходимо хоть как-то ее представить, презентовать. Проблема в том, что книга не обслуживает наши адаптационно-приспособительные и выживательные потребности.

Другими словами, она не содержит ничего полезного, прагматически значимого. Она не помогает читателю преуспеть, чему-то научиться, расширить кругозор, обогатиться новыми знаниями. Она не способствует решению насущных и даже второстепенных вопросов, увеличению ловкости и эффективности, облегчению жизни в целом или в частностях.

Даже такой подвид утилитарного, как развлечение – и тот останется голодным, неудовлетворенным, прочитай кто-нибудь мою книгу. Да-да, то, что нас развлекает, тем самым приносит нам пользу. Нам нужно периодически развлекаться; это, другими словами, наша потребность.

Как правило, автор или его представитель, чтобы привлечь внимание к представляемому произведению, апеллирует именно к полезности, пусть и взятой в самом широком смысле. Прозвучавшая оговорка позволяет сделать более радикальное заявление. Любой автор или его представитель будет апеллировать к полезности, дабы вызвать к произведению интерес. Кстати, в широком смысле полезно практически все: даже, казалось бы, ненужное знание или ненужный навык могут при случае сгодиться. Правда, даже такого в моей книге нет.

Если хочешь заинтересовать своей или чужой книгой, предъяви ее прикладное значение. Возможны ли какие-нибудь исключения из этого правила или закона? Вопрос не праздный, ведь в своей книге я позволил себе роскошь пофилософствовать, а роскошь потому и роскошь, что она – ни для чего, что в ней нет прагматики.

Выставляя что-то полезным, мы попутно выставляем его служебным, обслуживающим, прислуживающим, то есть заведомо предъявляем его той стороне человека, что занята выживанием и адаптацией. А ей явно не до философии. (Нашу выживающую субличность может заинтересовать разве что философия прикладная, существующая, скажу по секрету, главным образом для того, чтобы с нее кормились, и возможная во многом благодаря удалению из нее стержневого философского нерва.)

Первая из подвернувшихся моему ищущему взору лазеек была столь заманчивой, что я чуть не поддался соблазну к ней прибегнуть. Я решил было написать так: «Читатель, буду честен: моя книга ничего тебе не даст. Но ведь должно же быть в твоей жизни не-прикладное и не-утилитарное!»

Обратим внимание на слово «должно», чтобы увидеть, как лазейка превращается в капкан. Едва мы указали человеку, что нечто должно присутствовать в его жизни или что нечто ему нужно и для него важно, мы представили ему… очередную полезность. «В вашей жизни должно быть место для не-прикладного». А раз должно, значит, надо сделать так, чтобы оно ко мне прикладывалось. «Ваша жизнь будет неполной, если в ней не будет прелести ненужного и непрактичного, если в ней все будет сводиться к пользе». Сказав это, вы превратили ненужное в свою противоположность, ведь кого устроит неполная, неполноценная жизнь? Нет, хотим жить полной жизнью, а раз для этого требуется ненужное и раз в ненужном есть прелесть, подайте его нам.

«Можно окружить себя горой полезного, но оставаться несчастливым. Зато всего одна какая-нибудь бесполезность способна внести в жизнь интригу и радость». Перед нами уже откровенное формирование самого что ни на есть корыстного интереса. А корыстный интерес – это интерес к тому, каково нечто для меня. Корыстный интерес к не-утилитарному – это интерес к утилитарной стороне не-утилитарного, которой, по идее, у не-утилитарного быть не должно.

Нельзя заинтересовать не-утилитарным иначе, нежели приданием ему внешней ценности. Однако как только не-утилитарное обретает внешнюю, прагматическую ценность (в наших глазах), оно перестает быть не-утилитарным и превращается в утилитарное, просто несколько необычного свойства.

Идея второго обходного пути пришла мне в голову следующим образом. Я напомнил себе, что мое сочинение не имеет прикладного характера в том смысле, в каком что-нибудь, допустим, ничего не дает человеку, зато меняет, трансформирует его. «Тому вам, кто вы есть сейчас, моя книга ничего не прибавит. Зато она позволит актуализироваться лучшей версии вас». Заметим, что союз «зато» уже звучит как прибавка-бонус, создавая соответствующий настрой.

Но это так, между прочим. Важнее другое: культура, в которой мы взращены, действительно допускает интерес к тому, чтобы стать лучше, перемениться к лучшему. Однако этот интерес имеет свою специфику, которая упускается. Когда кому-либо предлагают озаботиться изменением в лучшую сторону, ему предлагают для начала визуализировать свою более совершенную версию. Другими словами, предлагают взглянуть на нее со стороны. Ну, а когда смотришь на что-то со стороны, волей-неволей воспринимаешь его сторонние (относительные) смыслы и только.

Человек, у которого появилась заинтересованность в том, чтобы измениться, неизбежно ориентирован на внешние проявления этого изменения. И навряд ли кто-то будет спорить с тем, что, испытывая интерес к сугубо наружной, прикладной стороне изменения, измениться невозможно. Руководствуясь соображениями прагматики, мы в состоянии обеспечить в себе не более чем косметические перемены.

Все хотят стать лучше, благороднее, добрее, честнее, сердечнее. Все и никто. Ведь какого рода соображения порождают желание измениться, преобразиться, трансформироваться? «Это же похвально – меняться, расти над собой». «Изменюсь – и все поразятся». «Стану другим, более гармоничным человеком – и появится, за что себя уважать». Беда всех этих мотиваций в том, что они проходят мимо собственного, имманентного смысла изменения.

Трансформация предполагает внутреннее вовлечение, никакие сторонние доводы здесь не работают и работать не могут. Трансформация всегда происходит – если и когда происходит – нипочему. Сама собой. И это – непреодолимое препятствие для стремления к изменению, ведь для стремления нужна причина, обоснование. «Я стремлюсь к изменению потому-то и для того-то». Однако «потому-то» и «для того-то» внутреннее изменение как раз и не происходит.

Желание обязательно связано с тем или иным расчетом, с той или иной корыстью. Не получится захотеть измениться просто так, не барыша и навара ради. А ведь речь не просто о перемене прически – о преображении, то есть о том, что затрагивает всего человека. Преображение не только ничего нам не дает – оно нас у нас забирает, они меняет нас на другого или другое. Утверждая, что «моя книга будет способствовать вашему изменению к лучшему», я стану настраивать читателя на извлечение пользы. А пользу мы всегда извлекаем в пользу того, кем являемся на данный момент – не в пользу себя, взятого в перспективе.

Всякое «хочу измениться» или «тебе надо измениться» связано с акцентированием на внешних аспектах изменения. И когда один человек предлагает измениться другому, он неминуемо предлагает ему остаться как есть, просто слегка подновить фасад. Получается предложение с обратным подтекстом, и я не хочу делать такого рода предложений, анонсируя свою книгу. Да и нет, если честно, в моей книге того трансформирующего потенциала, о котором стоило бы заводить речь, то есть, простите, о котором стоило бы умолчать. По крайней мере, меня самого она особо не преобразила.

Можно, конечно, сделать рассматриваемый заход максимально скромным: «Моя книга ничего вам не даст. Но вы станете чуточку лучше». Однако сразу чувствуется, как за «вы станете чуточку лучше» таится «а вот это уже сулит немалые дивиденды».

«Эта книга ничего вам не даст. Но вы станете чище душой». Отличный способ предъявить чистоту души в качестве чего-то вроде новой белоснежной рубашки. И конечно же, нам захочется чистого, белого, свежего. Чистого всегда хочется. Говорите, чистая душа? Тоже подходит, тоже хочу.

«Эта книга не принесет вам ничего в материальном плане. Но она много чего вам принесет в плане духовном». Единственное, что достигается такой уловкой, это материализация духовного, точнее, перелицовка духовного на манер материального. Подобного рода поделок или подделок в культурно-мотивационном пространстве предостаточно. Взять хотя бы выражения «духовные богатства», «духовные блага» или «духовные потребности».

Наконец, расскажу про последний соблазн, с которым я тоже столкнулся и который заключается в том, чтобы презентовать свое непрагматическое, околофилософское сочинение так: «Эта книга ничего вам не даст. Зато она приобщит вас к чему-то большему, нежели ваше обособленное существование».

В чем проблема с такого рода посылом? Во-первых, если читатель к нему прислушается, то он станет ждать – ждать момента, когда по мере чтения книги начнется его приобщение к чему-то большему. «Я уже приобщаюсь к чему-то большему или еще нет?» – будет он спрашивать сам себя, прочтя очередную страницу. Понятное дело, что при таком контроле никакого размыкания своего обособленного существования не произойдет. При такой концентрации на себе никто «к чему-то большему» не приобщится. К тому же, если есть кому констатировать, что «да, кажется, началось мое приобщение к чему-то большему», значит, можно быть уверенным на сто процентов, что человеку только мнится, будто бы он к чему-то приобщается или с чем-то сращивается (срастается).

Во-вторых, на обещание приобщить нас к чему-то большему, нежели мы сами, неплохо откликаются наши устремления адаптироваться-выжить. Так, люди собираются в группы, а животные – в стаи, ведь риски, будучи рассредоточенными среди множества индивидов, довлеют над каждым отдельным индивидом меньше, чем в случае, когда в зоне опасности находится только он один. «К чему-то большему» будет звучать в данном случае как «к чему-то более крупному», «к чему-то более надежному», «к чему-то более основательному».

Основательному, разумеется, с практической точки зрения. Из прагматики мы примыкаем к какому-нибудь коллективу, позволяя ему пользоваться нами и иметь на нас виды. Позволяя с тем расчетом, что и нам от пребывания в коллективе тоже будет какая-то польза. Коллектив – нечто более основательное, нежели один человек, но, примкнув к нему, сохраняешь свои собственные интересы, продолжаешь их блюсти.

То, к чему мы подчас приобщаемся до неразделимости и без какой-либо задней мысли, тоже можно назвать основательным. Вот только это уже другая основательность – онтологическая, бытийная, и отзываемся мы на такого рода основательность без какого-либо выживательного расчета. Мы себя в данном случае буквально уступаем, и эта самоуступка не имеет ничего общего с извлечением выгоды и погоней за пользой.

Приобщение к тому, то отменяет нашу обособленность, происходит ненамеренно, без предварительного к тому интереса. Предварительный интерес может быть лишь к вовлечению во что-то большее в качестве обособленной и стерегущей эту свою обособленность единицы.

Кстати сказать, то, к чему мы порой приобщаемся вопреки своим намерениям, решениям и ожиданиям (или по ту сторону своих намерений, решений и ожиданий), является не просто «чем-то бо́льшим», а вообще безграничным. И казалось бы, можно просто слегка поправить изначальный сигнал: «Прочтите эту книгу, и она приобщит вас к бесконечному». Однако и в таком скорректированном виде он будет восприниматься как призыв извлечь пользу. Приобщение к бесконечному предстанет перед нами чем-то вроде выгодной сделки, а само бесконечное заиграет оттенками внешнего могущества, доминирования, всевластия и так далее в этом роде. Хотя у бесконечного, по идее, вообще нет внешней стороны.

К тому же никакой нормальный автор не будет никогда утверждать, что, дескать, мое сочинение приобщит вас к бесконечному. И дело здесь не только в чувстве меры. Критик, представляющий публике чужую книгу, тоже воздержится от такого рода утверждений. Тем более в том случае, если презентуемая книга приобщила, действительно приобщила к бесконечному его самого. Ведь он как никто осознает… нет, не осознает – скорее, имеет не нуждающееся в мысленном оформлении предзнание, что ни бесконечное, ни приобщение к нему не могут быть объектами внешнего интереса. В свою очередь, если прочитанная критиком книга лично его к бесконечному не приобщила, как он может обещать, что означенная метаморфоза произойдет с вами, если не жульничая?

Ну, и совсем уж напоследок, не книги, конечно, приобщают к бесконечному. И не что-то им подобное. К бесконечному приобщает только оно же – бесконечное.

Итак, я решительно не знаю, каким образом презентовать свою книгу. Похоже, она непрезентабельна, в связи с чем возникает роковой вопрос: если автору нечего сказать публике о своем произведении, надо ли являть ей само это произведение?