Мадор остановился на ночь на постоялом дворе, велел поставить телегу во дворе, укрыв ее рогожей, и пошел побеседовать с постояльцами. Там было много людей, и каждого приходящего спрашивали, что он видал по дороге. Мадор отвечал, что ехал недолго и не видал ничего, о чем стоило бы говорить, но ему сказали, что, если охота ему скрывать, воля его, пусть ничего не рассказывает.

– Удивительное дело, – говорит Мадор, – в других краях за такие россказни гонят с насмешками, а у вас, похоже, принято обижаться, если ведешь себя с честными людьми по-честному.

Был там один мельник, он сказал Мадору, что другие края не чета здешним, а если здесь поживешь, так научишься всему верить.

– К примеру, у нас, если человек пилит сук, на котором сидит, валится дерево, а сук остается висеть.

– Как же он потом слезает? – спрашивает Мадор.

– Да уж как-нибудь, – говорит мельник. – Я же не говорю, что в наших краях все умные; я говорю только, что тут случаются такие вещи, что и умнеть особо некогда.

Мадор отвечает, что этому он готов поверить, но мельник не отстает и прибавляет, что вот, недалеко ходить, сам он вчера по случайности ткнул пальцем в мешок с зерном, так мешок прорвался и ударила из него белая струя: попробовал – молоко; послал за подойником, потом за другим, набежало молока на два подойника и еще на кувшин с отбитой ручкой, прекрасное молоко, он пил его нынче поутру. В доказательство он показал палец. Все его осмотрели и сказали, что это очень может быть; а молоко коровье или козье? Козье, отвечал мельник. Да, сказали все, это очень может быть.

Мадор спросил, давно ли у них так повелось и что тому виною, если они знают.

– Так вы не слыхали, каков хозяин здешнего замка? – говорит один крестьянин. – Верно, вы впервые в этих краях, иначе бы вам поневоле пришлось это сведать, ведь здешний хозяин, почтенные господа, самый крепкий и самый злой волшебник из всех, каких свет производил, и даже в тех краях, где все состоит из волшебников, он все равно бы верховодил, вот какова его сила и свирепство.

– Что же он делает? – спрашивает Мадор. – Заставляет змей лопаться, сводит луну с неба, выращивает груши в декабре, превращает людей в ослов? Или, чего доброго, допытывается у трупов о будущем?

– Насчет змей не могу сказать, – говорит крестьянин, – может, он и тешится этим у себя дома, а ослов у нас и так достаточно; что же до его злонравия, оно таково, что иногда он творит дурное без всякой выгоды, лишь бы не разучиться. А чтобы вы мне лучше поверили, я вам объявлю, что однажды он взъелся на моего соседа, хотя тот человек смирный и пальцем никого не ушибет, да и чем может крестьянин обидеть такого могучего сеньора; так вот, рассердился на него, ушел в свою соответственную комнату, подул там на пальцы, да и заставил моего соседа каждую ночь во сне переходить одно и то же поле, заросшее репьем и чертополохом, так что он за ночь так умается, что утром встать не может, к тому же однажды угодил ногой в кротовью нору, вывихнул ее и месяц потом ковылял по этому полю, как муха по патоке.

А однажды этот колдун пришел на рынок, поругался там с бабами, торговавшими чесноком, и вдруг присел и как пустит дым из ноздрей – мигом вся площадь залилась таким туманом, что одной рукой другую не встретишь. Мой приятель, который там был и обо всем мне рассказал как нельзя лучше, говорит, что увидел впереди себя, в нескольких шагах, человека, ведшего в поводу лошадь, и вот он видит, что эта лошадь по всем приметам его собственная, ну и давай вдогонку. Только как он за вором ни спешит, нагнать его не может. Ходил за ним до вечера, как он человек упорный, жалостный и своего на дороге не разбросает, а когда уже был, к примеру сказать, при последнем вздохе, нагнал вора и с размаху его по загривку – и тут же отвесили ему самому по шее, да так щедро, что он клюкнулся на землю, а как поднял голову, увидел, что он там же, где и был поутру, у прилавка с битой птицей, и лошадь его рядом. Это, значит, он за самим собой весь день ходил. Был там на ту пору еще один мой знакомец, он в этом тумане шагнул раз-другой, а когда туман разошелся, видит, что он посреди глухого леса, только совы воют; полдня выбирался, а в свою деревню попал только назавтра.

Или вот еще. Приходит этот колдун однажды к башмачнику, чтобы тот починил ему башмаки, а потом говорит, что-де на что тебе деньги, ты мне ноги обул, а я тебе за это свою голову отдам: вот, держи; и снимает голову. Башмачник весь осунулся, но голову не ведая зачем, а берет. И вот бредет он, бедная голова, по улице с корзинкой, а навстречу ему знакомая старушка. Голова завозилась в лукошке и говорит: разлюбезная старушка, сколь приятно вас видеть, как ваша поясница вас милует, и все по порядку, что говорят старушкам; та, конечно, разлакомилась в таких любезностях и, позабыв, куда ей, старой мухоловке, было надобно, давай вслед за башмачником, а голова не перестает из лукошка ее занимать всяческими учтивостями. Навстречу им мельник. Голова ему: почтенный мельник! не угодно ли узнать, как сделать то-то и то-то – и, словом сказать, обещает ему верные способы ко всяким вещам, за которые любой мельник отдаст все, что у него есть. Мельник, конечно, за ними. Попадается им какой-то башелье. Голова ему любезно кланяется и сулит рассказать, как добиться победы на любом ристалище, какую молитву читать, чтобы первым ударом не рассадили щит, как из одной плохой лошади за ночь сделать двух хороших и что-то еще про собак. Тот за ними. Башмачник думает пойти домой, чтобы там укрыться, но ноги сами его тянут, куда ему не хочется. Коротко сказать, изошел он полгорода и домой попал не прежде, чем собрал в свои сети всю рыбу, какая на него наплыла. И вот забирается он в свою каморку, а за ним натеснилось две дюжины человек и кричат, что-де будет из ног глухоту выгонять, пусть откроет им, что обещал. Башмачник, видя, что от этого роя некуда ему деться и что худо будет его бокам, если он немедля этих людей не удовольствует, говорит, что волшебная голова их всех собрала, так пусть с нее спрашивают, а он человек скудный, недостаточный, вчерашнего дня не помнит – и с этими словами открывает перед ними корзинку, а в той корзинке бурая мышь по кругу скачет. Но может, он бы еще и тогда уцелел – ибо многие слишком утомились за день, чтобы отделать его как следует, – если бы, слыша, как некоторые охрипли от долгого крика, не сказал по глупости, что от этого отменно помогают пшеничные отруби с укропом. Тут, конечно, и тем, кто не хотел, пришлось участвовать, ибо они уверились, что он над ними издевается.

Так сказал крестьянин, а мельник прибавляет:

– А я слышал, что он дал башмачнику не голову, а большого карпа, а в голову тот превратился только потом, когда его зажарили и подали на стол. Тут-то она захохотала и обдала всех мучной подливой, а потом свилась дымным столбом и исчезла с глаз.

– Какого карпа, – отвечает крестьянин, – говорю вам, я слышал все это своими ушами от людей, которые там были, а они один другого рассудительнее и не станут, как дети, врать из удовольствия.

Гостинник слушал их перебранку, а потом говорит:

– Я бы, может, и поверил вам обоим, если бы не знал, как было дело, ибо правда в том, что колдун не свою голову сложил в корзинку, а мою собственную: я лежал там, и меня принимали за поросенка и обращались со мной как с поросенком, и только тогда обман слетел у них с глаз и они увидели заподлинно, кем собрались ужинать, когда я уже лежал на блюде с укропом в зубах; а все остальное, что у меня есть, тем временем сидело здесь, на этой самой скамье, дожидаясь, когда голова вернется и продолжит распоряжения, ибо я никому в мое отсутствие хозяйничать не позволяю.

Мадор, слыша все это, не утерпел сказать своим рыцарям, что, если здешние люди не помнят, чья голова в чем участвовала, немудрено, что у них все мнения общие. Он спросил у гостинника ужин, а потом им всем отвели место, где спать.