Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.

Вернувшиеся певчие птицы, разливающиеся разноголосицей над зеленеющими скатертями пригорков, широкие ленты пашни с будущим урожаем, перемежающиеся полосами занимающегося клевера, – все было предчувствием, все было упоением, но только это деревце – началом отсчета. Соки земли наполняли коричневые веточки, сонные крохотные почки завязывались белыми трогательными кулачками, потом, как по волшебству, разжимались пятернями лепестков, оборачивались тонкими цветами, будто вырезанными из облатки, с любознательными тычинками, источающими нежный, волнующий аромат: таких духов нет ни у Ралле, ни в парфюмерных лавках Вильны. Каждый год пан Корсак думал: бывает ли что-нибудь прекраснее?

Когда зацветала мирабелька, это было как обещание. Дальше все будет по-прежнему.

Со времен Великой эмиграции многие дома пустовали, многие сады одичали, но пчелы по-прежнему опыляли деревья, а в детской по-прежнему стояла колыбель.

Мирабелька у пана Корсака была хорошая, крепкая, еще невысокая, но уже статная, как девица на выданье, и старый Янчевский из зависти твердил, что это не благородная слива, а дикая алыча. Понимал бы он что. Пану Корсаку привезли молодое деревце аж с самой Лотангринии… Лонагирнии… забыл название, откуда-то от французов. Домашнее деревце только с виду похоже на придорожную простушку или дикий кустарник у пруда. Листья мирабельки круглее, нет тернистых, колючих сучков, плоды не желтые, а краснобокие, косточка прекрасно отделяется от мякоти, а главное, вкус. Кто хоть раз лакомился этой душистой, сладкой, без малейшей кислинки сливкой, тот никогда не назовет ее некультурной алычой.

Пан Корсак недовольно глянул в сторону построек соседского двора, кичившихся золотом новых соломенных кровель, но саду Янчевских похвастаться было нечем, ни один кустик не белел вдали. А его мирабелька уже стояла в саду, тоже еще полном голых деревьев и худосочной травы, такая самодостаточная и веселая!

Пан Корсак с трепетом коснулся белого лепестка своим коричневым пальцем. Цвету в этом году что пуха в перине. Мирабельке было столько же лет, сколько старшей дочери.

– Франю! – окликнул он ее со двора. – Заневестилась!

Францишка выглянула в окно с видом на тенистый садик, радостно захлопала в ладоши, поспешно вытащила из шуфлядки толстую тетрадь, на форзаце которой вредный Янек поставил кляксу, аккуратно вывела сегодняшнюю дату.

3. V.1891

В школе по-польски писать запрещали. Чтобы не забыть язык, пани учительница предложила ребятам вести дневники. Но о чем писать, когда эти тугие, как молочная пенка (фи!), дни толпятся близнецами в календаре с понедельника по пятницу, тают белесыми полосками тумана и последнего снега на пашне, путают сонные утра с догорающей зорькой, растекаются чернильными реками на занятиях в классе, вязнут в паутине домашних дел, в пререканиях с Янеком, в мечтах о лете… Только о лете и стоит писать. К сожалению, будет значительно больше хлопот по хозяйству, работы в огороде, в поле, в лесу, но закончится эта глупая арифметика, и примеры на деление, и страх, что вызовут к доске, – все это она описывала короткими предложениями и удивлялась, до чего же однообразна и бессмысленна ее жизнь, никаких чудес. Вот всегда желтые цыплята вылупились из всегда белых яиц, вернулись всегда черные грачи и, по обыкновению, длинноклювые аисты, сумерки всегда были синими, закаты – всегда багряными. Ладно, иногда розовыми. Но все часы, дни, месяцы казались Францишке унылыми и бесполезными, и когда она начинала вслух желать хоть каких-нибудь происшествий, мама одергивала ее, говоря, что глупая девочка своей болтовней может накликать беду.

Франя на мгновение засмотрелась в окно на дмухавцы, рассыпанные, точно веснушки, у калитки, которую отворяла кузинка, потом вывела в тетради торопливой, но аккуратной латиницей:

3. V.1891

Сегодня зацвела слива. Вот Ванда-то удивится

– и замерла, не отважившись поставить восклицательный знак, потому что его палочка всегда стремится некрасиво слиться с точкой. Выжидая, пока высохнут чернила, она решила, что дневник лучше прятать куда-нибудь с глаз долой, ведь Янек растет, уже умеет читать и всюду сует свой нос. В шкаф, например? Туда, где хранятся ее нижние юбки, он в жизни не полезет.

Франя провернула в дверце шкафа ключик, который, впрочем, никогда не вынимался из скважины, подошла к окну и распахнула его. Оглушительно завопил петух.

Когда она высунулась наружу, солнце, повисшее на лысоватой макушке старой груши, довольно нахально уставилось на нее, ослепило и заставило зажмуриться; день обещал быть теплым. И необязательно нудным. Хоть в книжках и было иначе. С приключениями, чудесными открытиями и без куриного помета под окнами. Но скоро лето, а значит, будут озеро, костры, ягоды с куста, выгоревшие волосы, коричневые лопатки, ночевки на сеновале, звездопады!

Отец что-то объяснял Ванде, широко раскинув руки. Она как будто смеялась, Фране известны эти ее ямочки на щечках, но вытирала ладошками глаза, точно и плакала тоже. Почему они говорят так тихо?

Францишка прислушалась, но выхватила только отдельные слова, что-то о баррикадах и героях, а Ванда не торопилась войти в дом, наполняющийся все более настойчивым и требовательным хныканьем проснувшейся в соседней комнате Ани.

Франя выскочила на крыльцо, вихрем пронеслась мимо Мухи, едва не наступив ей на хвост, спрыгнула с последней ступеньки, взмахнув своими жидкими косичками.

Отец рассказывал Ванде, как в детстве пролил «во-о-от такой океан слез», когда читал про смерть Гавроша. Ах, вот оно что. Эту историю девочки знали наизусть.

Ванда сморщила некрасивое личико, вспомнив о своем, и сказала Фране:

– Такая прекрасная поэма эта «Гражина». Реву теперь, как ненормальная. Тебе тоже нужно.