– Какой отвратительный человек, – говорит женщина и протягивает мне руку, но ладонью вниз, как будто я должна ее поцеловать.

Я смотрю на нее, не веря своим глазам. Мужчина только что разгромил мой офис и явно собирался напасть на меня, а она ведет себя так, будто мы собрались на чай в загородном клубе. Я смотрю в потолок, пытаясь восстановить дыхание и подавить раздражение. Смесь эмоций разрывает грудь. Злость на Джина Штрауса за то, что он пытался здесь учинить. Разочарование в себе из-за того, что я не была готова к подобному. Отчаяние, потому что я понимаю – от того, чтобы быть задушенной неуверенным в себе импотентом, меня отделяет лишь шаг. Однако все эти мысли сейчас не к месту. Сначала надо разобраться с этой фарфоровой куклой.

Я протягиваю ей дрожащую руку. Ладонь вспотела, и по выражению лица Мэдлин я понимаю, что она заметила. Я опираюсь на стол, чтобы не упасть.

– Простите, мисс… – От волнения я уже забыла, как ее зовут.

– Хэмсли.

– Мисс Хэмсли, вынуждена попросить вас зайти попозже. Как вы, наверное, понимаете, вы застали меня в неподходящий момент.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами, и отворачиваюсь к окну. Я все еще пытаюсь осознать произошедшее, но понимаю – становиться жилеткой посетительница не планирует.

Она смотрит на часы.

– Я настаиваю, чтобы мы поговорили сейчас.

Я резко поворачиваюсь и наблюдаю, как она поднимает опрокинутый Штраусом стул. Ее совершенно не интересует, почему он опрокинут; она просто знает, что ей нужно сесть, а все остальное не имеет значения. Отсутствие эмпатии напрягает. Я и раньше встречала подобных ей богачей: им почти доставляет удовольствие причинять вам неудобства. Так они чувствуют себя особенными, важными. Помню, когда я была подростком и работала официанткой в местном загородном клубе, одна женщина заставила меня приготовить соус тартар с нуля – просто потому, что могла себе это позволить.

– Мы знакомы? – спрашиваю я.

Она смеется над моим предположением, будто я спросила ее, не хочет ли она вместе покурить крэк.

– Нет, мисс Чо, мы не знакомы.

В комнате повисает неловкое молчание, и я понимаю, что ни за что не выпровожу эту женщину из своего кабинета, не выслушав ее слезливую историю о неверном муже или двуличной свекрови. Я наклоняюсь и собираю брошенные на пол фотографии. Затем беру салфетку и вытираю уголки глаз, но дрожь в руках унять не могу. Кажется, гостью это не волнует.

– Можете называть меня Хейзел. Что я могу для вас сделать, мисс Хэмсли?

– Конечно, Хейзел.

Я замечаю, что она не предлагает называть ее Мэдлин. Кто бы мог подумать.

– Мне нужна ваша помощь, Хейзел. Пропала моя крестница.

Я откидываюсь на спинку стула. Неожиданно. К частному детективу редко обращаются с подобными запросами.

– Ваша крестница? Когда она пропала?

Женщина достает фотографию из элегантной черной кожаной сумочки и протягивает ее обеими руками, словно бесценное украшение. Девочке на снимке лет тринадцать-четырнадцать. У нее темные глаза, нежная смуглая кожа, вьющиеся волосы и ослепительная улыбка, излучающая радость и энергию. Сперва я удивляюсь: неужели у Мэдлин есть темнокожий друг, которому она нравится настолько, что он сделал ее крестной своей дочери? Яркое платье в цветочек оттеняет лицо девочки. Ее улыбка ослепительна и невинна, но в глазах видна мудрость, будто она многое повидала, но пытается этого не показывать.

– Шесть месяцев назад, – говорит Мэдлин.

– Шесть месяцев назад? – Мои брови ползут на лоб. – Мисс Хэмсли, в таком деле важны первые сорок восемь часов. Все, что после, – поиск иголки в стоге сена. Через шесть месяцев расследовать уже нечего.

Гостья поджимает губы и смотрит сквозь меня. Она ковыряет ногти, будто я ей уже надоела.

– Я в курсе. Но все же я здесь.

– А что ее родители?

Она стряхивает с брюк пылинку.

– Мертвы. Она сирота.

– Вы не возражаете, если я спрошу, как они погибли?

– В автомобильной катастрофе. Она тогда была младенцем.

У меня такое чувство, будто я в суде, веду перекрестный допрос враждебно настроенного свидетеля.

– Соболезную. Вы были родственниками?

– Нет, просто близкими друзьями.

– А есть крестный отец?

– Нет.

– Значит, вы ее единственный опекун?

Ее шея напрягается.

– Нет. Она жила в сиротском приюте, или, по-моему, сейчас это называется детским домом, но там учатся дети, потерявшие родителей, или те, у которых проблемные семьи.

Женщина ерзает на стуле, ожидая следующего вопроса.

– Почему же она в детском доме? Почему не живет с вами?

Взгляд Мэдлин устремляется мимо меня в окно, и она погружается в воспоминания. Ответ дается ей мучительно.

– Мой образ жизни не подходит для ребенка. Кроме того, там есть такие условия, которые я не могла бы ей создать. Я убедилась, что девочка окружена заботой. Это лучший дом за городом.

Услышав фразу «за городом», я встаю из-за стола. С меня хватит этой женщины, которая слишком крута, чтобы самой заниматься бедной крестницей-сироткой.

– Ну, не очень-то хорошо о ней заботились, раз она пропала, не так ли? Извините, но вам придется найти кого-нибудь другого. Я работаю только в городе, не за его пределами. И, учитывая, сколько времени прошло, я сомневаюсь, что смогу что-либо сделать. У меня даже машины нет.

На мгновение маска сходит с ее лица, и я замечаю, как дрогнули ее губы. Она тяжело сглатывает, поднимается и обеими руками хватает меня, наклоняясь ближе. Эти руки не знали физического труда, но хватка у нее решительная.

– Пожалуйста, Хейзел. Я оплачу машину и все расходы. Понимаю, что шансов мало, но мне больше ничего не остается.

Она роется в сумочке и достает конверт с наличными. Не знаю, сколько в нем, но явно значительно больше, чем у меня на счете, а это сто семьдесят два доллара. Кенни на днях увидел банковскую выписку и расхохотался.

– Это для начала. Я попрошу свою ассистентку передать вам еще пять тысяч сегодня или завтра. Если вы найдете ее к концу следующей недели, получите еще сто тысяч долларов.

Приходится напрячься, чтобы у меня не отвисла челюсть. Сто тысяч долларов изменили бы все. Я могла бы расплатиться с долгами, внести арендную плату, переоборудовать офис, снять несколько рекламных роликов, взяться за более выгодные дела, отказаться от всех Джинов Штраусов со всего мира, стать тем частным детективом, которым всегда хотела быть. Но только если я найду девочку к концу следующей недели. Времени мало.

– Что, если я не найду ее?

– Тогда я найму другого частного детектива. Вы не первая и, возможно, не последняя, кто не справится.

– Мисс Хэмсли, семи дней слишком мало для такого сложного дела, особенно если учитывать, сколько прошло времени. Поиски могут занять недели, месяцы, и даже тогда я не могу гарантировать результат.

– Мне жаль, но таковы мои условия. Отец любил говорить, что тикающие часы помогают сосредоточиться. Но если этого недостаточно, то деньги, судя по вашему офису, уж точно должны стать достаточной мотивацией.

Я оцениваю посетительницу по-новому и замечаю, что уголки ее глаз покраснели, а белки налились кровью – она плакала. Затем мой взгляд падает на стопку неоплаченных счетов на столе. Я не могу отклонить это предложение, да и любое другое, если уж на то пошло. Предполагаю, что Джин Штраус не внесет следующий платеж. Однако мне все равно нужно знать больше.

– Вы обращались в полицию?

– Да. Они провели тщательное расследование, но, честно говоря, не думаю, что дело стало у них в приоритет. Заявили, что девочка, вероятно, сбежала и скоро вернется. Это было несколько месяцев назад.

– А другие частные детективы? Вы упомянули, что я не первая.

– Я обращался к нескольким, но все оказались некомпетентны и потерпели неудачу.

– В любом случае разговор с ними может сэкономить немного времени. Мне понадобятся их имена и контактная информация.

– Боюсь, я не могу вам их дать. Мне нужна свежая пара глаз. – Тяжелые слова прерываются отдаленным воем сирены, доносящимся из-за окна.

По моему опыту, когда кто-то нанимает нескольких частных детективов, происходит одно из двух: дело невозможно раскрыть или с клиентом невозможно работать. Кажется, в данном случае и то и другое. Все в этой ситуации говорит, что я должна отказать, но мысль о прекрасной маленькой сиротке не дает мне покоя. К тому же будем честны: у меня в руках конверт с наличными, которые бы очень пригодились. Я кладу на стол телефон.

– Вы согласны на то, чтобы вас записывали? – Закон Нью-Йорка требует, чтобы я спросила.

– Да, согласна.

– Хорошо, тогда расскажите все, что знаете.

Я открываю ноутбук и готовлюсь делать заметки, при этом замечая, как приподнимаются уголки губ Мэдлин. Словно кольцо на подушку, она кладет сумочку рядом на стул и делает глубокий вдох.

– К сожалению, я мало что знаю. В понедельник я была дома. Только закончила утреннюю HIIT-тренировку и как всегда готовила эспрессо, когда мне позвонили из детского дома Святой Агнессы – Мия жила там. Ее так зовут. Мия Росс.

На мгновение голос женщины срывается, но она быстро берет себя в руки.

– Продолжайте.

– Звонил глава приюта Томас Маккензи, старый друг семьи. Он сообщил, что Мия пропала, и спросил, связывалась ли она со мной.

– Связывалась?

– Нет. Как вы можете себе представить, я сочла эту новость весьма печальной и сказала, что приеду немедленно. Томас сразу отверг эту идею и попытался успокоить меня. Сказал, что в моем визите нет необходимости и что она, скорее всего, отправилась осматривать кампус и ее быстро отыщут. Он пообещал позвонить, как только они ее найдут. Остаток дня я просидела дома, уставившись в окно с телефоном в руках, но он так и не зазвонил.

– Что вы делали потом?

Мэдлин закатывает глаза, как будто ей очень утомительно рассказывать эту историю в очередной раз.

– Я, конечно, набрала Томасу. Выяснилось, что они все еще осматривают территорию и расспрашивают местных жителей. Я спросила, стоит ли вызывать полицию, и он ответил, что пока нет, что следует подождать по крайней мере сорок восемь часов.

Я выделяю эту часть жирным шрифтом. Странно, что он отказывался от полиции.

– Ладно. Что произошло после сорока восьми часов?

– Ничего. Это меня и вывело из себя – моя крестница пропала, а у Томаса даже не хватило совести позвонить и сообщить последние новости. Я сказала, что с меня хватит, и вызвала полицию.

Я стучу по клавиатуре, переводя взгляд с экрана компьютера на Мэдлин и обратно, чтобы она знала, что я слушаю. Большинство частных детективов – мужчины, а мужчины не всегда умеют слушать. Это одно из моих немногих преимуществ.

– Расскажите о своем взаимодействии с полицией.

Мисс Хэмсли снова роется в сумочке и достает из нее визитку, которую протягивает мне. На карточке написано «Детектив Роберт Ритер».

– Меня направили к нему. Он записал информацию и сказал, что они начнут расследование.

– Начали?

– Да. К его чести, детектив отправился в приют, осмотрел комнату Мии, поговорил с персоналом и прогулялся по территории.

Я приподнимаю бровь.

– Это он вам рассказал? Обычно полиция не комментирует ход расследования.

Мэдлин фыркает, будто мои вопросы доставляют ей неудобство.

– На самом деле нет. Я узнала об этом от Томаса: он связался со мной на следующий день. Раздраженно заявил, что было преждевременно привлекать полицию и что он был бы признателен, если бы я предупредила об их приезде. Я ответила, что, знай он, где находятся его подопечные, нам не пришлось бы обращаться в полицию. С тех пор он не отвечает на мои звонки.

Я подчеркиваю имя «Томас Маккензи» в своих заметках.

– Похоже, он тот еще фрукт.

Глаза Мэдлин прищуриваются в знак согласия. Это она так смеется.

– Он не такой уж плохой. Просто немного скряга и принимает близко к сердцу все, что связанно с детским домом.

– А детектив Ритер вам после этого звонил?

– Да. Сначала он был очень любезен, сказал, что полиция ведет расследование. Конечно, он не мог поделиться никакими подробностями, но казался искренне заинтересованным в поисках и усиленно работал. Он задавал правильные вопросы и с головой ушел в расследование, но…

– Продолжайте.

– Но потом он просто как-то… растерял пыл. Перестал звонить, а когда я набирала сама, несколько дней не отвечал или не перезванивал вообще. Когда я все-таки поговорила с ним, он сказал, что расследование продолжается, но у департамента ограниченные ресурсы и они перераспределили их на «более важные дела». Что может быть важнее пропавшей маленькой девочки?

Я отворачиваюсь от экрана и смотрю прямо на Мэдлин. Она с неподдельным беспокойством морщит лоб, и я ей сочувствую. Одним из самых сложных аспектов розыска пропавших без вести является тот факт, что полиция не может делиться информацией, потому что не хочет ставить расследование под угрозу. Вы же, в свою очередь, не должны докучать им до такой степени, что они перестанут хотеть вам помогать. В итоге остается только надеяться и ждать. Конечно, у меня нет таких ограничений, поэтому, по крайней мере, я могла бы успокоить Мэдлин, поделившись тем, что выяснила. Но сначала мне нужно больше узнать о ее крестнице.

Я подаюсь вперед.

– Расскажите мне про Мию.

Изумрудные глаза затуманиваются от воспоминаний, на лице женщины появляется страдальческая улыбка.

– Она самая красивая девочка на свете, Хейзел. У нее широкая озорная улыбка, и она приносит радость всюду, где бы ни появилась. Персонал говорит, что она еще и проказница. Ну знаете, подкладывает фальшивых насекомых девочкам в хлопья, заворачивает в пищевую пленку кран в раковине и так далее. Она любит музыку и самая большая поклонница Оливии Родриго или, по крайней мере, считает себя таковой. Я этого не понимаю. На мой вкус, слишком злая музыка. И нет такой игры или вида спорта, которым бы она не занималась. Она обожает теннис и проводила бы весь день на свежем воздухе, если бы могла. – Женщина достает из сумочки телефон и просматривает галерею. Каждое нажатие кнопки выполняется с изяществом белошвейки. – Мия хочет стать певицей. У нее такой красивый голос, и, когда она выступает, в ней чувствуется нечто особенное.

Мэдлин включает видео и протягивает мне телефон. Девочка стоит одна в центре старой деревянной сцены. Могу только предположить, что это концертный зал детского дома. Позади нее со стропил свисают бархатные шторы королевского пурпурного цвета. Видео нечеткое, но, даже несмотря на размытую картинку, я могу понять, что имеет в виду Мэдлин. Мия высоко держит голову и выглядит уверенно, точно ей здесь самое место. Волосы девочки пушатся из-под ярко-розовой повязки на голове, словно подпитанные ее энергией. Свет прожекторов подчеркивает блеск ее глаз и белоснежную улыбку во все тридцать два зуба. В отличие от концертов моих племянниц, где родители болтают без умолку и из кожи вон лезут, чтобы лучше снять свое ненаглядное дитя, здесь зрители сидят молча. Они сосредоточены, будто знают, что сейчас увидят что-то особенное. Мия начинает петь, и я улыбаюсь, потому что это одна из моих любимых песен Синди Лопер: «Time After Time». Исполнение а-капелла придает словам пронзительную трогательность.

Голос разносится по безмолвному пространству, прекрасный и завораживающий. Сопрано с глубоким эхом. Возможно, это потому, что я только что пережила присутствие Джина Штрауса, но от звука голоса Мии у меня перехватывает дыхание. Если не возьму себя в руки, Мэдлин подумает, что я не в себе.

Я бросаю взгляд на женщину и вижу, что она тоже погружена в видео. Я прочищаю горло и пытаюсь вернуть разговор в нужное русло.

– Сколько ей лет?

– Тринадцать. Через месяц исполнится четырнадцать.

– Как часто вы ее навещали?

– Примерно раз в квартал. Мы ходили в кино или ели мороженое.

– Она с кем-то встречалась или ей кто-то нравился? Кто-то, с кем можно было сбежать?

– Насколько я знаю, нет.

На фоне продолжается песня. Миа доходит до знаменитых слов: о том, что она потерялась; о том, что если поискать, то можно ее найти.

Если это не знак, то я не знаю, что это такое. Я прикусываю губу и протягиваю руку.

– Хорошо, мисс Хэмсли, я возьмусь за дело.

Прежде, чем она успевает спохватиться, на ее лице появляется восторженная улыбка. Мэдлин вскакивает с места и поправляет пиджак. Я пожимаю протянутую руку, чувствуя себя так, словно только что заключила сделку с самим дьяволом.

– Спасибо, Хейзел, – говорит она, берет свою сумочку и направляется к двери. Кажется, она пытается сбежать, пока я не передумала. – К концу дня у вас будет машина и дополнительные средства на расходы.

– Большое спасибо. И пожалуйста, пришлите мне это видео и любые другие с Мией. А еще фото. Все, что у вас есть.

Она берется за дверную ручку и выпрямляет спину. Властный тон возвращается.

– Конечно. Через сорок восемь часов жду отчет.

Я киваю. С этой женщиной будет нелегко.

Она закрывает за собой дверь, и я падаю в кресло. Мозг бешено работает, мысли сталкиваются одна с другой, пока я обдумываю это дело. В Мэдлин есть нечто такое, что заставляет меня нервничать. Я не могу избавиться от ощущения, что история гораздо сложнее, чем она рассказала. И все же именно эта мелочь меня и интригует. Я стала частным детективом, чтобы расследовать подобные дела.

– Сорок восемь часов, – шепчу я себе под нос.

Пора приниматься за работу.