Наблюдатель

Прошлое

«А если это какая-нибудь ловушка? Скажем, какой-то российский алхимик открыл способ добывать адренохром не из детей, а из минималов… Тьфу, какая дрянь в голову лезет! Сколько всякого мусора скопилось в подсознании…» – думает Кирилл Юрганов, сидя в ночном микроавтобусе, который увозит его и пятнадцать маленьких актеров навстречу неведомому будущему.

Познакомимся с ним поближе. Его биография того заслуживает. Он родился в театре. Его мать Елена Станиславовна, несмотря на позднюю беременность, явилась в театр и почувствовала схватки во время репетиции второго акта «Не в свои сани не садись». Ехать в роддом отказалась, ее отвели в гардеробную, и там, как крестьянка в старину на краю поля, она на старом диване разрешилась от бремени. Впрочем, это, возможно, всего лишь легенда, которую мать рассказала маленькому Кирюше, и он верил в нее лет до двенадцати. Да и как было не поверить – театр окружал его всегда, сколько он себя помнил. Отец, Максим Владимирович, был театральным художником, а ритм семейной жизни определялся мамиными дневными репетициями и вечерними спектаклями. И все разговоры в семье вертелись в основном вокруг театра. Неудивительно, что первым словом, которое Кирилка произнес, было «тят». Вероятно, это тоже семейная легенда, но он верит в нее до сих пор.

Театр сопровождал его и в школе. Чуть ли не с первого класса Кирилл играл во всех школьных спектаклях, а получив аттестат зрелости, без труда сдал экзамены в ГИТИС на режиссерский факультет. Еще будучи на третьем курсе, поставил «Вишневый сад» в маленьком полулюбительском театре с вычурным названием «Кот Шредингера IV».

По сцене, изображавшей развалины дворянской усадьбы, бродили герои в масках и противорадиационных комбинезонах, поверх которых были наброшены остатки одежды. Кружевная шаль на Раневской, цилиндр на Гаеве, картуз и обрывки армяка на Лопатине… На задворках развалин виднелся вишневый сад – корявые обугленные деревья, а позади на горизонте высился городской пейзаж – полуразрушенные небоскребы, подвергшиеся атомной бомбардировке. Движения и жесты актеров – поведение людей с посттравматическим синдромом.

В общем, у Кирилла вышел гибрид «В ожидании Годо» и «Безумного Макса». Можно спорить, искорежил ли он Чехова или, напротив, углубил и освежил, раскрыв в нем новые актуальные смыслы. Однако нехитрый, в общем-то, банальный замысел неожиданно обернулся метафорой, извлекавшей из подсознания наших современников новейший прилив страха перед глобальной ядерной войной. Постановку заметили, о ней заговорили, она стала модной, а Юрганов известным. По окончании института его безо всякой маминой или папиной протекции приняли на должность режиссера в известный театр, название которого можно не называть, поскольку многие (во всяком случае, те, кто в 2010 году были достаточно взрослыми, чтобы интересоваться театральными новостями) угадают его по одной скандальной постановке, о которой речь пойдет ниже.

Кирилл поднялся на сцену как раз тогда, когда русские театры пустились во все тяжкие. Он с энтузиазмом поплыл вместе со всеми в мутном потоке. Правда, не раздевал актеров и не вынуждал их трясти на сцене мудями и грудями. Ставил классику, разумеется, в неклассической интерпретации, за что его упрекал главный режиссер театра Любарский.

– Ну что ты старье перебираешь? Поставил бы что-нибудь современное. Глядишь, не пришлось бы изгаляться ради оригинальности.

Любарский-то и подбил его на постановку спектакля «Пикник на обочине» по мотивам повести братьев Стругацких. Материал требовал изысков, и Кирилл разгулялся во всю ивановскую, показав зрителю как бы два мира, воплощающие сознание человека из среднего класса. Один из миров, где происходит внешнее действие, – яркий, динамичный, полный звуков и цвета. События другого разворачиваются в подсознании – это тайное, темное, зловещее пространство…

Не стану пересказывать содержание знаменитой повести. Надеюсь, те, кто ее не читал, смогут тем не менее понять, что происходило на сцене. Внешняя, «реалистическая» часть спектакля была оформлена как буффонада и смахивала на концерт какой-нибудь крутой рок-группы – сменяющееся освещение, шарящие в пространстве прожектора, цветные дымы, взрывы бенгальских огней… Оправдывалось это тем, что действие происходит то в кафе, то на каком-то празднике…

В эпизодах, происходящих в Зоне, где сталкера на каждом шагу подстерегают ловушки и западни, сцена была абсолютно пуста, темна и скудно освещалась, озаряясь лишь изредка странствующими пятнами рассеянного света. Кирилл нашел блестящее решение для оформления Зоны. Он переместил артефакты в дополненную реальность. Зрители вместе с билетами на спектакль получали ссылку на скачивание мобильного приложения Stalker. Ссылка вела на RuStore, что гарантировало безопасность приложения. Stalker позволял увидеть на экране телефона или планшета бутафорию, которую невозможно было изготовить никакими иными средствами. На сцене хаотически возникали вдруг миражи, странные и жуткие вихри, светящиеся лужи, блуждающие огни, «жгучий пух», носимый ветром по сцене…

Как объяснял Кирилл в одном из интервью, эти странные артефакты, оставленные пришельцами, символизируют обломки древних культур, верований, традиций, загромождающие сознание современного человека. Глядя на сцену невооруженным глазом, зрители видели всего лишь странные перемещения Рэда в полутемном пустом пространстве. Но заглянув в телефон, они понимали, что очередной бессмысленный зигзаг вызван тем, что сталкер обходит стороной смертельно опасное место.

Спектакль пользовался огромным успехом. Билеты раскупались чуть ли не за месяц вперед. Кирилл пожинал лавры до конца сезона. А затем разразилась катастрофа. У тех, кто побывал на спектакле и у кого на телефонах были установлены банковские приложения, исчезли со вкладов все средства. Следствие выяснило, что те, кто заходили на RuStore, чтобы скачать приложение, перенаправлялись на поддельный фишинговый сайт, который внешне ничем не отличался от RuStore, за одним лишь исключением: программа Stalker здесь содержала вирус, загружавшийся на телефон и ждавший команды, по которой деньги разом исчезали со всех счетов доверчивых театралов. Мошенники копались в их смартфонах, как в своем холодильнике. Для многих потеря денег была наименьшим ущербом. Уплывали сведения для возможных шантажистов – мало ли что может выдать электронный протез, именуемый мобильником. К тому времени, как началось расследование, разработчики Stalker’а давным-давно испарились, их и след простыл. В ответчиках остались режиссер и дирекция театра. Лишь каким-то чудом Кириллу удалось доказать свою невиновность. Однако его театральная карьера была полностью разрушена. Его не брал на работу ни один театр ни в столицах, ни в провинции.

Любарский, который подбил Кирилла на злополучный спектакль, чувствуя, вероятно, долю ответственности за катастрофу, пристроил его в центр долголетия режиссером драматической студии для тех, кому за шестьдесят. Правда, не в Москве, а в Саратове.

Старички настороженно встретили оскандалившуюся столичную звезду. До этого их вел по театральной стезе ничем не примечательный режиссер, фамилию которого не станем упоминать. Репетиции были неспешными, комфортными, а трактовка пьес вполне отвечала вкусам престарелых актеров-любителей. Юрганов решил встряхнуть старичье, как он несколько грубовато выразился. Выжать из них все, что возможно. В творческом, разумеется, смысле. Знакомство с группой он начал с вопроса:

– Какую пьесу вы репетировали с Арсением Михайловичем перед его уходом?

– «Отелло».

– Отлично! Лучшего и придумать нельзя. Покажите, пожалуйста, что у вас получается.

Старички показали. Юрганов ничего не сказал, а на следующем занятии изложил новую концепцию спектакля.

– По сути дела, «Отелло» – это неверно построенная детективная история, в которой преступление совершается в конце драматического действия на глазах зрителей, – начал он. – Классический детектив строится в противоположном порядке: вначале происходит загадочное преступление, а затем постепенно раскрывается преступник и обстоятельства преступления. Мы с вами восстановим правильную структуру и начнем спектакль с того момента, когда в комнату, где Отелло – согласно традиционному толкованию – заколол Дездемону, входит служанка Эмилия. Она слышит за пологом слабый стон, откидывает занавесь, видит нож в груди своей госпожи и в ужасе восклицает: «Кто это сделал?» Дездемона еще способна говорить, она отвечает еле слышно: «Никто не сделал. Я сама. Привет мой мужу милому. Прощай!» Загадочная фраза, которую неверно объясняют ее стремлением обелить мужа-убийцу. Но так ли это? Объясню чуть позже. Дездемона умирает, и Отелло задает не менее загадочный вопрос, странный для убийцы: «Но кто ж ее убил?» Отвечая ему, Эмилия, по сути, говорит о том же: «Ах, кто же знает?» А теперь внимание! Отелло говорит: «Она сама сказала, что не я». Можете ли вы представить, что этот мужественный и честный человек стал оправдываться как нашкодивший школьник? Разумеется, нет! Так в чем же дело? Именно это нам с вами предстоит выяснить. Итак, совершено убийство, убийца неизвестен. Перестроив сюжет трагедии и постепенно разворачивая эпизод за эпизодом, мы выясним наконец, кто убил Дездемону и по какой причине.

Студийцам эта концепция очень не понравилась. Более того, многие были возмущены, и лишь одна молодая старушка лет шестидесяти пяти – рыжие волосы с проседью (красный перец с солью, как сказал бы соотечественник Шекспира), умный взгляд, стройный стан – воскликнула:

– Превосходно!

Сидевший рядом с ней плотный старец – черный перец с солью, крупные черты лица, черные брови, сросшиеся в линию, – выкрикнул:

– Вы нас на преступление толкаете!

Юрганов приметил его сразу, как только вошел в репетиционный зал. Это был известный в прошлом артист, любимец советского зрителя семидесятых годов Олег Тюфяков. Мэтр. Авторитет. Очевидно, он держал в ежовых рукавицах предшественника Юрганова, а посему вознамерился сразу же подмять под себя нового режиссера и начал с удара ниже пояса. Намек был понятен. Юрганов мысленно покривился, однако спросил любезно:

– Преступление? И какое же?

– Преступление против культуры, против классики, против всех театральных… – авторитет замялся.

– Традиций, – тихо подсказала рыжая.

– Да. Традиций.

– Вы, вероятно, играли Отелло? – спросил Юрганов.

– Яго, – отрезал мэтр.

– Понятно, – сказал Юрганов. – Как вы, возможно, знаете, из-за моего прошлого «преступления» не пострадал ни один актер. Обещаю вам, что и на этот раз вы все будете в полной безопасности. Есть вопросы?

Рыжая молодка зааплодировала.

– Есть вопрос! – крикнул Тюфяков. – Какой же это детектив, если известно, что Дездемону убил Отелло?

– Кому известно?

– Всем. Вы читали пьесу?

Юрганов произнес назидательно:

– В том-то и суть детективного жанра, что известное не является истинным. Начнем с финала трагедии, со слов Отелло: «Это не я!» Он говорит правду – он не убивал Дездемону.

– Но он убил у всех на глазах!

– Публика видит то, что преподносят ей режиссеры, не удосужившиеся вдумчиво прочитать Шекспира.

– Вздор! Отелло сам признался! – вскричал авторитет. – Да вы пьесу-то читали?!

– Отелло оговорил себя, и я сейчас объясню, почему он это сделал. Вот что произошло на самом деле. Яго тайком пробирается в спальню Дездемоны и прячется за шторой. Входит Дездемона и, не подозревая о присутствии злодея, переодевается в ночную рубашку и ложится в постель. В спальню врывается разъяренный Отелло, происходит знаменитый диалог, в результате которого мавр вначале пытается задушить Дездемону, однако руки ему не повинуются. Он выхватывает нож, но не в силах вонзить его в грудь любимой женщины, бросает, отбегает в сторону и, не оглядываясь на жену, мечется в исступлении в дальнем конце спальни. Он не видит, как Яго выскальзывает из-за шторы, поднимает нож, закалывает Дездемону, закрывшую лицо руками, и вновь прячется в свое укрытие.

Тем временем разум Отелло берет контроль над чувствами. Мы не знаем, что он задумал – вернее всего, решил допросить Дездемону, а затем уже в зависимости от ее ответов принять взвешенное, как говорится, решение. Вернее всего, развестись с ней… Он оборачивается и видит: Дездемона лежит неподвижно на залитой кровью постели с ножом в груди. У него сносит крышу. Отелло решает, что он в состоянии аффекта убил любимую женщину, а придя в себя, не помнит, что сделал. У него раздвоено сознание – чувства говорят ему, что он не убивал, но холодный рассудок спрашивает: если не ты, то кто? Никого, кроме тебя, в комнате не было. И он уступает голосу рассудка и признается: да, я убил. Он заглушает голос чувства, иначе просто сойдет с ума. Страдания Отелло настолько велики, что ему проще принять на себя вину, нежели терпеть горе и муку раздвоения, избавить от которых способно только самоубийство. Он наказывает себя за преступление, которого не совершал. Впрочем, и Яго наказан не за убийство Дездемоны, а за другое преступление. Когда на крики Эмилии «На помощь! Мавр убил свою жену!» в комнату врываются люди, он незаметно выбирается из-за шторы и смешивается с ними. В суматохе никто не заметил, что он появился будто ниоткуда. Наверное, это первое в литературе применение подобного приема в детективном жанре «Убийство в запертой комнате». Разоблачает Яго Эмилия, и он ее убивает, за что будет казнен. Не знаю, как в то время карался навет. Возможно, Яго мог отделаться моральным осуждением, если б сдержался и не убил жену на глазах у свидетелей… Таким образом, друзья, «Отелло» – это отчет о преступлении, детективная история и одновременно трагедия, в которой бушуют человеческие страсти. И мы с вами покажем это, не изменив ни единого слова в великом произведении.

Рыжая молодка захлопала в ладоши:

– Браво!

– Кощунство, – пробурчал Тюфяков, не найдя иных возражений.

– Не пойму, зачем надо все переиначивать, если и так хорошо, – с большим достоинством произнесла старушка, похожая как две капли воды на сильно постаревшую Кэтрин Хепберн.

– Если начнем Шекспира кромсать, что на очереди? – солидно осведомился старичок, напоминающий Вячеслава Тихонова в глубокой старости. – Так недолго и до Библии добраться.

– При Арсении Михайловиче мы и текст выучили… нелегко пришлось, но все-таки выучили… И репетировать начали, а вы опять с самого начала, – проговорила с едким укором старушка, напоминающая Лию Ахеджакову не первой молодости.

– Отнюдь, – возразил Юрганов. – Вы даже не заметите изменений. Любая пьеса, и «Отелло» в том числе, делится на акты и сцены, а в старину даже и на явления. Зачем, как вы думаете?

– Глупый вопрос! – громогласно заявил Тюфяков. – Это и ежу ясно: чтоб было удобней репетировать.

– Вот именно. Мы продолжим так же, как вы работали с Арсением Михайловичем. Тем более что текст вы уже знаете.

– Но вы сказали… – пролепетала старушка, похожая на Лию Ахеджакову.

– Просто переставим местами несколько эпизодов. И все. Вы даже не заметите изменений.

– Как не заметим?! А это? – строго вопросил Тюфяков. – То, что я убиваю Дездемону.

– Это делает вашу роль драматичнее и выигрышнее, – сказал Юрганов.

– Я на такое безобразие не пойду! – отрезал Тюфяков. – Меня знает публика, меня уважают прежние коллеги. Я не стану перед ними позориться.

– Начнем репетировать, а там, глядишь, все уладится, – уклонился от схватки Юрганов.

Тюфяков промолчал. Каждый из них подумал про себя: а там уж я тебя переломаю.

Начали репетировать. Студийцы, еще не постигнув основ и не имея надежды стать настоящими актерами, тем не менее уже заразились пороками, которыми инфицировано большинство театральных коллективов. Труппа распалась на две партии – на протестантов и последователей. Протестантов, противящихся всем требованиям Юрганова, возглавлял Олег Павлович Тюфяков. Партию последователей составляла только рыжая молодка, к которой, правда, время от времени присоединялась пышная особа, игравшая Брабанцио (большинство мужских ролей из-за недостатка в труппе мужчин играли женщины). Протестная борьба настолько увлекла студийцев, что вся их энергия тратилась на войну с рыжей последовательницей и на сопротивление любым требованиям режиссера.

Юрганов последовал простому правилу: хочешь подавить мятеж – обезвредь зачинщика. Оружием стали неточности в переводе Лозинского, который его предшественник избрал для постановки. Сравнив перевод с оригиналом, Юрганов обнаружил скрытые мины в двух репликах Яго. Обе Лозинский переиначил на свой лад, избегая, вероятно, «дословного перевода». Трагедия начинается с разговора Родриго и Яго. Отелло лишил Яго очередного звания, и Родриго обвиняет Яго, что тот знал об этом заранее. Яго дважды отрицает обвинение, употребляя при этом одно понятие, выраженное двумя глаголами. В буквальном переводе: «Коль мне когда-либо снилось такое, можешь меня презирать (abhor me)» и «Если это не так, презирай меня (despise me)». Презрение здесь ключевое понятие, ярко рисующее характер Яго. Лозинский ввел вместо него: «Я был бы дрянь», «Я был бы гнусен».

Юрганов перевел обе реплики заново, восстанавливая замысел Шекспира. Вот как это зазвучало:

Яго

Родриго

Яго

Разумеется, мэтр встал на дыбы:

– Что за самодеятельность?! Есть превосходный перевод, зачем лезть со своим, топорным? Вы что же, задумали соревноваться с известным переводчиком?

– Всего лишь редакторская правка, – скромно сказал Юрганов. – Небольшая, но очень важная. Шекспир с самого начала подчеркивает болезненное самолюбие Яго. Стремясь переубедить Родриго, он клянется тем, что для него ужаснее всего. При этом собеседника он, разумеется, презирает…

Мэтр бросился в бой:

– Нонсенс! Яго не может сам предложить, чтобы его кто-то презирал. Вы плохо знаете английский язык.

– Возьмите оригинал и проверьте, – предложил Юрганов. – А мы сейчас займемся сценой третьей из первого акта. Дож и его советники обсуждают приближение к Криту турецкого флота.

Яго в этой сцене не занят, так что мэтр остался сидеть в зале, кипя от возмущения. На следующей репетиции Юрганов спросил его:

– Олег Павлович, проверили?

Мэтр счел ниже своего достоинства отрицать очевидное и буркнул:

– Не понимаю, как Шекспир мог такое написать. Язык не поворачивается произнести… Нелепо, нелогично… Я отказываюсь.

Именно на такую реакцию рассчитывал Юрганов. Тюфяков был самолюбивее любого из персонажей Шекспира. Оставалось лишь чуточку подтолкнуть его поближе к мине.

– Олег Павлович, на чьей вы стороне – автора или переводчика?

– На глупые подначки не отвечаю, – гордо заявил мэтр.

– Надеюсь, – сказал Юрганов кротко, – к будущей репетиции вы выучите эти несколько строк. Совсем несложно. Все остальное без изменений.

На следующую репетицию мэтр опоздал.

– Олег Павлович, вы как раз вовремя! – воскликнул Юрганов, когда тот появился в репетиционном зале. – Я решил прогнать первый акт от начала до конца. Так что поднимайтесь на сцену и начнем.

Мэтр поднялся, Родриго произнес свою первую реплику, Тюфяков молчал. Мина взорвалась. Раздраженное самолюбие в сочетании с возрастным ослаблением памяти – гремучая смесь.

– Не беда! – воскликнул коварный Юрганов. – Не можете вспомнить новый вариант, бог с ним. Оставим пока прежний, перевод Лозинского…

Яго молчал.

– Олег Павлович… – осторожно позвал Юрганов.

Яго покраснел от напряжения, но не произнес ни слова. Контуженный первой неудачей, он впал в подобие ступора.

– «Да слушайте же толком…» – громким шепотом подсказала рыжая молодка.

Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:

– Гр-х-х-м! Я сам.

Однако продолжал молчать.

– Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.

– «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.

Яго молчал.

– Олег Павлович…

– Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…

– Перерыв, – объявил Юрганов.

Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.

Да и у протестантов с падением кумира поостыл протестный пыл, студийцы увлеклись необычной задачей и даже стали гордиться, что участвуют в оригинальной современной постановке.

– В двадцать первом веке живем…

Юрганов все-таки их расшевелил и двинулся дальше. Он задумал использовать старость и (надо честно признать) бесталанность большинства актеров в качестве стилистического решения. Старичкам и старушкам не надо притворяться молодыми людьми, полными сил и энергии. Пусть остаются такими, какие есть. Медленные неуверенные движения, сбивчивая запинающаяся речь, кратковременные провалы памяти. Все это необходимо преувеличить, довести до гротеска в первых сценах, но затем, по мере развития действия, актеры будут как бы оживать, наполняться энергией и достигнут максимально посильного для них накала в финальных сценах. Студийцам такое решение понравилось. Теперь они с энтузиазмом исполняли любое указание Юрганова.

В один прекрасный день в разгар репетиции в зал вошел человек. Он приблизился к сцене и, нимало не заботясь о том, что перебивает актеров, громко произнес:

– Господин Юрганов, хочу с вами поговорить.

Режиссер, стоявший к нему спиной, обернулся. Дорогая одежда, худое морщинистое лицо, аура властности. Сразу видно, денежный мешок. Богатенький Буратино. Буржуй. Юрганов таких не выносил.

– Я занят, – отрезал он. – Зайдите после репетиции. А сейчас будьте любезны, покиньте зал – вы мешаете работе.

– Разговор касается вас лично, – сказал буржуй. – Предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Уже отказался.

Старушки и старички на сцене застыли, насторожив ушки.

– Вообще-то, зная вас, я не ожидал другого ответа, – спокойно произнес буржуй. – А вам не любопытно узнать, от какого предложения отказались?

– Нет.

– Боитесь, что будете жалеть всю оставшуюся жизнь? Или боитесь согласиться помимо своей воли?

– Послушайте, – сердито сказал Юрганов, – желаете поговорить, дождитесь перерыва.

Буржуй усмехнулся.

– Первый шажок сделан. Перерыв, пожалуй, лучше окончания.

Он уселся перед самой сценой, достал из портфеля ноутбук и перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Когда Юрганов объявил перерыв и спустился в зал, пришлось даже тронуть его за плечо. Тот очнулся и предложил:

– Отойдем в конец зала.

Они сели в последнем ряду.

– Берсенев Павел Николаевич, – отрекомендовался буржуй.

Юрганов кивнул.

– Вам нет нужды представляться, – сказал Берсенев, не дожидавшись взаимной любезности. – Прочитал о вас все, что удалось накопать. Референт подготовил информацию.

Юрганов ждал продолжения.

– Мне отрекомендовали вас, Кирилл Максимович, как режиссера, готового на любые самые рискованные эксперименты, – продолжал Берсенев.

«Насчет рискованных экспериментов – это в самую точку. Это ко мне, – подумал Юрганов. – Интересно, кто ему про меня наплел? Он наверняка до меня к кому-то еще подкатывал. Так и слышу, как ему советуют: “Это не ко мне, к Кирюше Юрганову обратитесь. Этот на что угодно подпишется”».

– О да, – сказал он вслух, – риск – это по моей части. Что требуется? Поставить «Вишневый сад» на дне океана, чтобы актеры играли вместе с реальными акулой и медузами? А что?! Акула – в роли Лопахина. Гаева и Раневскую отлично сыграют медузы… Или, скажем, залудить «Гамлета», где все действующие лица в ходе действия прыгают через реальные огненные кольца. А вот еще можно: «Кукольный дом» в свободном падении, актеры без парашютов…

Берсенев перебил его:

– О нет, нет, нет… Мое предложение абсолютно безопасно. Видите ли, у меня есть дочь…

– И вы хотите пристроить ее в студию для престарелых? – не удержался Юрганов.

– Нет, что вы! Мои планы гораздо скромнее. Хочу создать театр, в котором она будет играть.

– Но я-то при чем?

– Это будет ваш театр. Вы сможете ставить что захотите и как захотите.

«Розыгрыш, – подумал Юрганов. – Глупый. Идиотский. Кто же это меня настолько презирает, что уверен: я клюну?»

– И вы думаете, я соглашусь?

– Не сомневаюсь.

– Ладно, – сказал Юрганов. – Шутки в сторону. Кто вас послал?

Берсенев улыбнулся:

– Дочь. Ей нужны только вы. Она требует театр, но на другого, кроме вас, режиссера не согласна.

Казалось, он говорит искренне.

«Черт возьми, и ведь отличного актера подыскали. Странно, что я его никогда не видел. Выписали откуда-то?» – подумал Юрганов.

– Ну ладно, мне надо работать. – Он встал. – Скажите им, что розыгрыш не удался.

– Задержитесь, пожалуйста. Только на пару минут, – попросил Берсенев. – Мне следовало с самого начала рассказать вам о моей дочери. Она, видите ли, больна. Вы слышали о такой болезни – гипофизарный нанизм?

Юрганов покачал головой. Сказать «не слышал» показалось ему бестактным.

– Задержка роста. Полная его остановка в раннем детстве. Тех, кто так переболели, кличут лилипутами, но я ненавижу это слово. Я называю их маленькими людьми.

– Сочувствую, – сказал Юрганов.

– Оля бредит сценой, – почти жалобно сказал Берсенев, – но ее не возьмут ни в один драматический театр. Об эстрадном шоу она и слышать не желает.

– И вы, стало быть…

– Именно так. Для дочери я сделаю все что угодно, не говоря уж о такой безделице, как собственный театр.

– Театр одного актера?

– Нет, рассчитываю на вас. Надо будет подобрать полноценный коллектив.

«Кто же это сочинил такой подробный сценарий? – подумал Юрганов. – И главное, черт возьми, убедительный. Еще немного, и я бы поверил. Один только прокол. Пранкер забыл, что я в организации театра собаку съел…»

– Вы представляете, сколько денег сжирает театр? – спросил он. – При этом не приносит никакой прибыли. Одни расходы. При самых дорогих билетах. Большинство театров на дотации государства. А частные…

– Сомневаетесь? – перебил его Берсенев. – Понимаю. Я, наверное, тоже не поверил бы. Как мне вас убедить? Вы, конечно, можете погуглить, но предупреждаю заранее: найдете обо мне не слишком много. Практически ничего.

«Естественно, – подумал Юрганов. – Кто б сомневался!»

– Но вы лучше подумайте вот о чем. Может ли режиссер вашего уровня довольствоваться суррогатом творчества? Возней со стариками. Безо всяких перспектив вернуться в настоящий театр к настоящей публике.

– По-вашему, возиться с лилипутами намного лучше?

– Уверен. На все сто. Такого театра нет ни в одной стране… Вы сразу же привлечете к себе внимание.

– В одной только Москве с десяток коллективов, где выступают ваши маленькие люди.

– Вы, наверное, не поняли: мюзик-холлы не для Оли. У вас и у моей дочери одна цель – большая сцена.

– Предположим, привлеку внимание. А дальше что?

Берсенев вздохнул.

– Кажется, Ольга и мой консультант ошиблись, неверно оценили ваш характер. Хотя, возможно, вы просто сломались после последней неудачи… Недоверчивость, нерешительность…

– Эй-эй, я не на приеме у психоаналитика!

– Простите. Мне не следовало… Давайте сделаем так: приезжайте ко мне и убедитесь, что вас не разыгрывают. Надеюсь, моя дочь сумеет вас убедить. – Берсенев протянул визитку. – Подумайте и, если надумаете, позвоните.

Юрганов явился точно в срок, минута в минуту, и даже приоделся ради такого случая. «Контора» оказалась роскошным особняком XVIII века. На входе режиссера просветили ручным сканером в поисках оружия («Ого! – подумал он. – Круто!»), сопроводили в небольшую гостиную, обставленную в аскетичном японском стиле. («Идиотская декорация, – подумал Юрганов. – С чего это вдруг? Бог знает, что творится у этих толстосумов в головах».)

В центре комнаты стоял низенький прямоугольный стол, вокруг которого были разложены дзабутоны, подушки для сидения. Во главе стола, справа, на почетном хозяйском месте, восседал Берсенев. В отдалении от него на противоположном конце длинной столешницы лицом к двери сидела девочка лет восьми. («Как-то не по-людски, – подумал Юрганов, – почему она не села рядом с отцом?») Он вовремя заметил их обувь, стоящую при входе (большие отцовские туфли справа, маленькие детские слева), и поспешил разуться.

Берсенев встал. Одет он был вполне по-японски: в темный костюм с темным галстуком.

– Моя дочь Ольга.

Девочка протянула ему руку:

– Рада познакомиться, – и тут же поправилась: – Ой, не то хотела сказать! Я счастлива с вами познакомиться. Видела все ваши постановки. Поверить не могу, что буду работать с таким замечательным мастером…

Вблизи Юрганов разглядел, что перед ним не девочка, а маленькая женщина, лет, наверное, двадцати пяти. («Так вот зачем японщина! – догадался он. – Каково бы ей пришлось при таком-то росте за большим столом на высоком стуле…»)

Кого же она напоминала? Юрганову показалось, что маленькая женщина похожа на ласточку, присевшую на миг на край низкого столика и готовую вспорхнуть.

Ольга указала на подушку в торце стола – традиционное место хозяйки, сидящей напротив хозяина на дальнем конце:

– Прошу вас, Кирилл Максимович, садитесь.

Однако Юрганов сел там, где стоял, – в центре стола, лицом к Ольге, на равном расстоянии от дочери и отца. Позиция не слишком удобная. Придется крутить головой то вправо, то влево, наподобие собаки, следящей за людским разговором. Но он не любил, когда ему указывали, тем более женщины, тем более будущие актрисы, которым придется не распоряжаться, а повиноваться.

– Чай, – предложила Ольга.

– Благодарю, – отказался Юрганов и обернулся к Берсеневу. – Предпочитаю приступить к обсуждению наших будущих отношений.

– Отлично, – сказала Ольга. – Я тоже предпочитаю расставить точки над i. Мне хотелось бы приступить к занятиям как можно скорее. Скажем, с завтрашнего дня.

Юрганов повернулся к Берсеневу:

– Все зависит от того, будет ли у нас помещение для занятий.

– Павел Николаевич арендует помещение, – сказала Ольга.

– Но ведь мы еще ни о чем не договорились, – сказал Юрганов, глядя на Берсенева. – Надо очень многое обсудить. Условия, финансы и все в этом роде.

– Павел Николаевич согласен на все ваши условия, – отчеканила Ольга. – Если вы не сильны в деловых вопросах, сотрудники Павла Николаевича вам помогут разобраться и подписать договор.

Юрганов вновь обернулся к Берсеневу:

– Я правильно понимаю…

Тот бесстрастно кивнул:

– Правильно.

– Кирилл Максимович, вы ведь занимаетесь где-то с вашими старичками? – спросила Ольга.

– В муниципальном Доме культуры.

– Отлично. Павел Николаевич снимет там помещение со сценой для наших занятий. Так что мы сможем начать с завтрашнего дня. – Она впервые посмотрела на отца: – Успеете?

Берсенев кивнул.

– Отлично, – повторила Ольга. – Ну что ж, думаю, мы обо всем договорились.

– Одно непременное условие, – сказал Юрганов. – На занятиях, а впоследствии на сцене от вас, Ольга Павловна, потребуется безусловное повиновение. Актриса обязана выполнять любое распоряжение режиссера. Неважно, согласна она с ним или не согласна…

Ольга пожала плечами.

– Разумеется, Кирилл Максимович, вы могли бы об этом не упоминать.

Она встала и улыбнулась ему.

– Вы не представляете, как я счастлива.

Юрганов, мгновение поколебавшись, неуклюже поднялся с подушки. Актрисой Ольга станет завтра, сегодня она просто женщина. Он вежливо склонил голову, прощаясь. Ольга вспорхнула и легкой походкой вылетела из комнаты, он плюхнулся на дзабутон. Чертовы подушки! Наверное, тазобедренные суставы у японцев устроены как-то по-другому, не так, как у нас.

Похоже, Берсеневу тоже было не слишком удобно сидеть на восточный манер. Он встал, чтобы размяться, и вновь сел.

– Чертовы подушки!

Юрганов не стал развивать тему.

– Оля меня ненавидит, – сказал Берсенев. – Мать так воспитала. Я уже говорил вам, что вынужден был срочно уехать и оставить семью? А Лариса решила, что я бросил их ради какой-то бабы. И вы знаете, что она сделала, чтобы мне отомстить? У Оленьки появились признаки этого самого нанизма. Она перестала расти. Я не понимаю, отчего это произошло – у нас в роду ничего такого не бывало. Может, от матери досталось. Или другая какая причина… Я, когда узнал, консультировался, читал, советовался… Но было поздно, ничего уже не исправить. В раннем возрасте было можно, лечение-то, в общем, несложное, если вовремя застать. А эта… – Он сдержался. – Лариса мне назло не стала ее лечить. Они не в каком-нибудь захолустье, где нет врачей, жили. И деньги имелись. Я присылал. Можно было к самому лучшему специалисту обратиться. Да и не нужны ни деньги, ни специалисты – таких детей лечат бесплатно, а лечение, можно сказать, стандартное. Так нет, она, чтоб меня уязвить…

– Медея, – сказал Юрганов.

– Простите, – не понял Берсенев.

– Древнегреческая мифология…

Берсенев поднял бровь.

– Медея – царевна из Колхиды, – продолжал Юрганов. – Предала отца, помогла бандиту Ясону украсть золотое руно, принадлежавшее царю, убила брата и бежала на корабле вместе с воровской шайкой аргонавтов в Грецию. Ясону следовало хорошенько подумать, прежде чем брать ее в жены, но он опрометчиво женился, и Медея родила ему двух сыновей. А когда Ясон задумал развестись, чтобы жениться на другой, она в бешенстве убила его детей. То есть своих, разумеется.

– Сказка, – недовольно сказал Берсенев.

«И впрямь, чего это меня понесло? – подумал Юрганов. – У человека реальная трагедия, а я с мифологией суюсь». Но остановиться уже не мог. Какой-то бес подзуживал.

– Я ведь к чему… Конечно, Медея хотела заставить мужа страдать. Но не это главное. В древности ее считали богиней, ей поклонялись, а в наши дни феминистки заявляют, что она отстаивала свое право на свободное волеизъявление. На самом же деле, если отбросить романтику, она психопатка, истеричка и для нее главное – выплеснуть наружу свой гнев, ярость, возмущение предательством – все те чувства, которые она не может выразить никак иначе, кроме как предельным жестом, убийством тех, кого любит…

Он замолчал, почувствовав, что хватил через край.

– Мне по хрену, что она чувствовала, – хрипло сказал Берсенев. – Лучше бы убила, а не превратила в урода…

Они неловко простились. Каждый жалел, что наговорил много такого, о чем лучше было бы помолчать.