Мужчина молчал. Он сидел на корточках на цементном блоке, который служил ему кроватью, немного подвинулся к задней стене и движением руки пригласил Штудера сесть. Потом он внимательно посмотрел на него, вытянул губы, свистнул, сплюнул и сказал:

– Гражданский! Что тебе здесь нужно?

Штудер пожал плечами. Мужчина говорил на хорошем французском, но, тем не менее, можно было заметить, что он иностранец.

– Откуда ты? – спросил Штудер. Мужчина поднял брови.

– Из Берна, – коротко ответил он.

– Я тоже…

– Так… Ты тоже…

Молчание. Между двумя брусьями двери была щель и солнечный луч проникал в камеру. В нем танцевали многочисленные пылинки…

Однако, обнесенное решеткой окно оставалось в тени, поскольку над ним нависала кровля из рифленого железа. Мужчина вынул колоду карт из бокового кармана своей униформы и начал раскладывать карты на узкой полоске цементного блока, которая была между его телом и стеной.

– Что ты делаешь? Э… гадаешь на картах? Но тебе все время выпадают плохие карты… – Как тогда в Базеле и Берне? – спросил Штудер как бы между прочим.

Мужчина не удивился. Он только задумчиво кивнул.

– Именно так, – пробормотал он. – Тогда это началось.

– А что значит пиковый валет? Смерть?

Мужчина устало покачал головой.

– Смерть? Глупая голова! Пиковый валет – это я…

Мужчина снова перемешал карты. Их шелест нарушал тишину. И тут он спросил, умеет ли приятель держать язык за зубами?

– Более или менее, – ответил Штудер. Он сидел на цементном блоке в его любимом положении, предплечья на бедрах, руки сложены, и пристально смотрел в пол.

Шлепки карт, тишина, снова шлепки. Несколько слов, молчание, шлепки… Несколько слов, молчание. Штудер сидел, не двигаясь, хотя неподвижное сидение было для него мучительным.

Рядом с ним сидел пожилой человек – и человек страдал. Это было ужасно тяжело овладеть собой, не встать, не положить руку на плечо мужчине и не сказать ему: «Ах ты, бедолага, плохую службу они тебе сослужили, они разбудили тебя из твоего шестнадцатилетнего сна – ты забыл, они заставили тебя снова вернуться в прошлое только для того, чтобы ты мог создать нефтяной концерн. А потом? Оставят ли тебя в покое потом? Нет. Тебя и дальше будут мучить… Все же лучше, что я поступлю как зубной врач, так будет менее болезненно…»

– Хочешь разложить карты для меня? – спросил Штудер.

– Охотно! – сказал мужчина. До сих пор он сидел к вахмистру спиной, теперь он повернулся. Лицо, усеянное морщинами… Священник его неплохо описал тогда в маленькой кофейне при Парижском рынке. Лицо такое, как это иногда бывает у искалеченных детей, печальное и старое. Щетина на подбородке, щетинки на верхней губе… И очень расплывчато, как на старом снимке, на который случайно упал свет, проступало через печальные черты другое лицо – лицо, увеличенное изображение которого висело над кроватью Софи Хорнусс в квартире на Герехтигкайтгассе…

А мужчина все смешивал карты. Время от времени слабый раздробленный шум проникал из гарнизона через щели между брусьями двери: стук копыт мулов – и Штудер подумал о его Фриделе, с которым он вел глубокие беседы по дороге из Боуг-Тоба в Геривилль; – шарканье подкованных ботинок по жесткой земле – и Штудер видел, как Белый Отец лежит на кушетке в его квартире на Кирхенфелд и подошвы его открытых сандалий загибаются кверху… «Как далеко он, должно быть, странствовал, папочка!» – сказала тогда фрау Штудер. – Вдали защелкали выстрелы, вероятно, в гарнизоне были учения, – и Штудер подумал, что иногда гораздо труднее сознательно промахнуться, чем выстрелить в человека… Стрельба в офицерской столовой должна была быть обманной, и все же было нелегко в тот момент выстрелить в воздух, в то время как там присутствовал некто, в кого он охотно бы выстрелил…

Тут Штудер очнулся от своих мечтаний, так как мужчина заговорил и его швейцарско-немецкий звучал так странно потерянно и отчужденно, и было что-то такое детское в его тоне, что вахмистру захотелось ему сказать: «Помолчи! Отдохни! И если ты даже согрешил однажды, тридцать лет назад, то ты заплатил за это, очень дорого заплатил!»

– Крестовый валет, – пробормотал старик и провел тыльной стороной пальцев по щетине на подбородке. Это издало неприятный царапающий звук. – Крестовый валет – деньги, много денег. И крестовый туз. Снова деньги, еще больше денег. Здесь – бубновый король – это ты, и бубновая дама – это твоя жена. Письмо послано. Письмо пропало. Но ты снова скоро увидишь свою жену. Она следует как раз за тобой в колоде… Сними! Пиковая дама, крестовая дама и пиковый валет. Две женщины умерли. Это как-то касается и тебя, смерть этих двух старых женщин… Однако, смотри, здесь снова деньги – восьмерка крестей. Удача, большая удача. Тебе выпали хорошие карты. А у меня всегда выпадают плохие карты. У меня всегда выпадает пиковый валет и рядом с ним десятка пик. Это значит смерть…

Он провел старческой рукой по цементной поверхности – и карты были снова в колоде. Мужчина держал колоду в левой руке и водил большим и средним пальцами правой по ее краям.

– Ты выглядишь разумным, – сказал мужчина монотонным голосом. – Я хочу тебе кое-что рассказать… Ты – не единственный, кто хочет узнать, что ему предскажут карты. Знаешь, я был однажды женат, и это было в первый раз, когда Софи попросила: “ Вики, – сказала она – она всегда называла меня Вики, – Вики, разложи для меня карты!» И в конце концов я согласился, потому что женщина всегда может уговорить!.. И это было большой ошибкой. Так как, знаешь, когда я раскладываю карты, я должен говорить только правду. И я рассказал Софи историю, историю, которая произошла во Фрайбурге… Знаешь, эта женщина из Фрайбурга снова и снова выпадает на картах – сейчас я не помню в точности, как это все тогда случилось… Я был влюблен, мы встречались, в Берне, в отеле. Мы с нею хотели пожениться, но я все время ей говорил: «Барышня, ты должна подождать, сейчас я только студент». – «Я не хочу ждать», – говорила она. Она всегда была очень эмоциональной. Тогда я изучал химию. Она всегда хотела все знать про яды. Какие есть сильные яды. «Цианистый калий», – ответил я. Она спросила, не мог ли я ей достать таблетку. Сначала я не хотел. Но она меня, в конце концов, уговорила…

Три карты сняты из колоды, две отброшены, одна отложена. Снова три карты, две отброшены… Однообразные шлепки карт в крохотной камере…

– Смотри, снова она – женщина из Фрайбурга! Пиковая дама… И рядом с ней пиковый валет… Это я… Мы не можем расстаться. Мы всегда выходим вместе из колоды. Неразлучно… Я рассказал это все Софи. Я также должен рассказать это тебе… Если я раскладываю карты, я должен говорить правду… Как тебя, собственно, зовут?

– Якоб, – коротко ответил Штудер.

– Якоб?.. Вот как! Странно… Как моего брата… Ты знаешь, где мой брат?

– Да, – сказал Штудер.

Чрезвычайное удивление появилось на лице старика.

– Ты знаешь, где Якоб?

– Да, – еще раз сказал Штудер.

– Откуда ты это знаешь?

– Я это знаю.

Старик снова смешал карты. На его губах блуждала улыбка, которую, пожалуй, никто не смог бы понять. Но Штудер ее понял.

Было ли действительно так сложно догадаться, после того как он видел телеграмму, которую получил капитан Лартиг от Мари? Телеграмма была послана из Бель-Аббес. Зачем Мари в Бель-Аббес понадобилось пять тысяч франков? … С половиной «жалованья» в двести пятьдесят франков, которые получил Деспине, он же Коллер Якоб, далеко не уедешь. Она была смелой барышней, эта Мари. Она очень хорошо сработала…

– Хорошо, – сказал Штудер. – Ты рассказал всю историю с Ульрике Софи и после этого ты должен был давать ей деньги, чтобы она молчала… Хотя ты Ульрике…

– Правильно, Якоб, – сказал старик, – ее звали Ульрике… Ульрике Нойманн. Теперь я вспоминаю… И ты прав, я не убивал ее. Она была немного сумасшедшая, Ульрике. Когда она получила таблетку, она уехала, следующим поездом… Во Фрайбург. Тут я испугался. И поехал за ней…

Но я приехал слишком поздно. Никто не видел, как я вошел в дом. Она лежала на кровати – на ночном столике стоял стакан, я взял его в руки, понюхал его… Тогда я все понял…

– Покажи твой большой палец!

Жаль, что здесь не было старого адвоката Розенцвайга… Он бы обрадовался, что, наконец, может увидеть владельца большого пальца – большого пальца, отпечаток которого был таким редким экземпляром.

Тут дверь распахнулась. Капрал – на его рукаве были две крохотные красные нашивки – прокричал:

– Обоих к капитану!

Старик встал. Он был очень маленького роста, меньше, чем отец Маттиас, и рядом со Штудером он выглядел карликом.

Четверо легионеров с выставленными штыками окружили обоих. Впереди, позади, слева, справа. Капрал повел группу. Вахмистр не был связан.

Когда старик вышел из камеры, он замигал как сова. Яркий послеполуденный свет ослепил его…

Барак был освобожден. Перед дверью лежали тонкие матрасы, сложенные друг на друга. В конце помещения сидели пятеро мужчин:

Капитан Лартиг в середине, по правую руку от него адъютант, по левую руку – сержант. Рядом с сержантом два капрала и младший лейтенант Мориот в самом конце справа. Перед ним стоял столик, на котором лежали белые листы бумаги.

В помещении было настолько темно, что Штудер заметил только по прошествии некоторого времени Мари, сидевшую в кресле рядом с капитаном. В углу, на матрасе, сидел отец Маттиас с поджатыми ногами, руки засунуты в рукава его рясы.

Штудер и старик должны были стоять. Капитан начал допрос.

Он обратился к четырем заседателям и объяснил им, что высокий человек, который стоял перед ними, путешествует с фальшивым паспортом. Он представился как французский полицейский инспектор. Потом он обратился к Штудеру и потребовал у него документы. Штудер добровольно отдал паспорт инспектора Йозефа Фуше. Паспорт пустили по кругу. Заседатели покачали головами.

Капитан спросил, что он может сказать в свою защиту.

– Много, – коротко ответил вахмистр.

– Тогда пусть расскажет!

И Штудер начал, как ни странно, с вопроса. Он обратился к старику, который стоял рядом с ним, и спросил, указывая на Белого Отца:

– Знаешь ли ты этого человека?

Старик провел рукой по щеке и робко спросил, можно ли посмотреть на мужчину поближе? Капитан разрешил.

Тогда cтарик подошел к священнику, долго на него смотрел, и священник выдержал его взгляд. Старик сказал:

– Я знал его в Геривилле. Я исповедовался у него.

– А до этого ты его знал? – спросил Штудер.

Старик покачал головой.

– Послушай, старик, – мягко сказал Штудер. – Теперь ты можешь сказать правду. Как тебя зовут в действительности?

– У меня было много имен. Сначала меня звали Коллером, потом Клеманом – и тогда я был богат. Наконец, благополучная жизнь мне наскучила, я купил другие документы и вступил в Легион как Джованни Коллани. Но первоначально меня звали Коллер. Виктор Алоиз Коллер. Это мое настоящее имя.

– Итак, послушай, Коллер, – сказал Штудер. – Человек, перед которым ты стоишь, утверждает, что он – твой брат, что его зовут Макс Коллер…

Старик покачал головой, от тряс ею долго и настойчиво.

– Это правда, – сказал он немного погодя, – что Макс стал священником – и родители никогда ему этого не простили. Но этот человек – не Макс… Я исповедовался у него в Геривилле, то есть, это тоже не так. Он выспрашивал меня, и тогда я рассказал ему историю о гадании на картах, о том, что я должен говорить всегда только правду при гадании на картах – то, что я только что рассказал тебе, Якоб. И там я должен был также разложить для него карты. Это было в начале сентября прошлого года. Тогда я уже отправил письмо Жозефе. Через пятнадцать лет после моей смерти. Через пятнадцать лет Софи, эта ведьма из Берна, больше не могла ничего сделать и я мог, наконец, показать мою благодарность Жозефе. Я тогда ему это рассказал. Я не знаю, что он сделал, но однажды вечером внезапно появился мой брат Якоб и он принудил меня уехать с ним. Я должен был забрать у Жозефы температурную кривую… Температурную кривую, которая указывала, где лежит клад…

– Теперь подожди, – прервал его Штудер. – Я требую, чтобы осмотрели багаж этого господина! – и вахмистр указал на отца Маттиаса.

Священник вскочил. Он громко запротестовал, его голос срывался, иногда слова звучали как сдержанный плач. Тут Штудер грубо оборвал его:

– Вы пытались слишком часто разжалобить нас Вашим плачем, – резко сказал он. – Я требую, чтобы Ваш багаж осмотрели.

Капитан спокойным голосом отдал команду.

В помещение принесли два чемодана священника. Капитан Лартиг потребовал ключи. Священник неохотно отдал их. В одном чемодане лежали ритуальная одежда и культовые предметы. В другом под рясой была найдена кассета. Она заржавела. Капитан открыл кассету и высыпал ее содержимое на стол.

Документы, документы… На некоторых висели печати. Другие были написаны необычным шрифтом. Капитан взял один из них:

– Подлинные договоры купли-продажи, – сказал он, в то время как он читал: «Покупка земельных участков… Арабское бюро удостоверяет… – Без сомнения, это законно. – Продано некому Клеману Алоизу Виктору…»

– Это я, – сказал старик. – И я завещал земельные участки моей дочери Мари, которая носит мое второе имя, и моему родному кантону Берн… Конечно… Он захотел их украсть!

И старик указал пальцем на отца Маттиаса.

Белый Отец вышел вперед.

– Земельные участки, – сказал он, – были куплены за украденные деньги. Нашему Ордену было поручено военным министром найти документы. Миссия была передана мне, поскольку я немного был знаком с этим делом. Макс Коллер, который еще молодым вступил в Орден, был моим другом. Он многое мне рассказал. Поэтому мне также было разрешено воспользоваться его документами. Я должен был найти температурную кривую, подлинный документ. Этот человек, – отец Маттиас указал на старика, – сказал мне, что подлинная температурная кривая содержала в то же время и завещание. Он смог дать мне только копию. Копию без завещания.

– Замолчите! – строго сказал Штудер и теперь это выглядело так, что подсудимый внезапно стал руководителем процесса. – Речь не идет об украденных деньгах. Деньги были переданы братьями Маннесман геологу Клеману… Ты их выдал?

Человек, у которого было так много имен, отрицательно покачал головой.

– Они выдали себя сами, – сказал он.

– И обе женщины покончили с собой, наверное, тоже сами? – злобно спросил отец Маттиас. – И ты – не убийца, Коллани?

Все последующее произошло настолько быстро, что никто не успел вмешаться. Вероятно, Штудер был единственным, кто ожидал нечто подобное, – но даже он ничего не мог сделать, чтобы помешать, пока все не кончилось.

Старик, который выглядел таким хрупким, выхватил винтовку из рук легионера, стоящего рядом с ним, винтовку с насаженным наверху штыком. И следует отметить, что старик еще хорошо помнил уроки штыковой атаки. Он сделал выпад, держа винтовку за приклад правой рукой, резкое движение вперед – и назад. Черноватое железо покрылось тонким слоем крови – и отец Маттиас лежал на полу. Впереди на его рясе медленно расползалось красное пятно…

– Теперь я действительно убийца, – сказал старик. – Теперь можете делать со мной все, что хотите.

Но капитан Лартиг только пожал плечами.

– Это, пожалуй, самое лучшее решение, – сказал он. И его четыре заседателя, которые так же мало были тронуты случившимся, согласно кивнули. Только Мари в ее кресле закрыла лицо руками…

Старик, кажется, чего-то ждал. Но так как его никто не трогал, он приблизился маленькими робкими шагами – очень старческими шагами – к девушке.

– Ты ведь знаешь, Мари, – сказал он, – я не убивал твою мать.

Мари тихо ответила:

– Я это давно знаю, отец. Ты это мне уже рассказывал. Там, в машине, когда мы ехали с твоим братом в Берн. Ты ведь ничего не знал о том, что мать очень боялась газа…

Штудер стоял очень одиноко посреди помещения. Недалеко от него на полу лежал священник. И вахмистр вспомнил о своей квартире на Кирхенфельд: там человечек, который был похож на портного, лежал так же тихо на кушетке и рядом с ним стояла чашка, наполненная чаем с липовым цветом, чаем, который приготовила ему Хеди…

Это не было «Громким делом», думал Штудер. Снова промашка… Во всем были виноваты карты. Не нужно было играть в карты, вяло подумал он. Многое не нужно было делать. К примеру, проявлять инициативу, стремиться играть главную роль, спасать наследство барышни… Добывать миллионы для его далекого родного кантона.

Человек, у которого было так много имен, сидел на подлокотнике, прислонившись к плечу Мари; он сидел, низко наклонившись, и шептал. Но тишина в пустом бараке была настолько глубокой, что можно было слышать каждое слово.

– Ты знаешь, Мари, я хотел отпраздновать Новый год с твоей матерью. Она попросила меня, чтобы я побыл с нею до тех пор, пока она не заснет. Я держал ее руку. Она тогда захотела, чтобы я разложил для нее карты… И опять первым выпал пиковый валет… Потом мы сварили кофе – и она захотела принять снотворное. Я дал ей его. Она сказала, что не хочет в кровать, что она хочет спать в кресле. И я должен держать ее руку до тех пор, пока он не заснет. А потом я должен закрыть газовый кран. Но для этого мне надо было встать на стул. Тут она сказала, что я могу привязать веревку к рычагу и провести ее через замочную скважину. Тогда, она сказала, мне не надо будет тянуться, чтобы закрыть кран. И я не разбужу ее. Я не сориентировался. Я попробовал краны – не забыл ли я закрыть один из них? Снаружи перед дверью я потянул за веревку. И тогда ты, Жозефа, должна была умереть! Я этого не знал…

Молчание. Старик совсем съежился.

– Она, мать, так тебя ждала. Почему ты не приезжал? И Якоб всегда хотел получить температурную кривую. Я ее искала, но не нашла. Мать не ожидала меня. Она уже обула ботинки, она хотела отпраздновать Новый год с подругой. И тут приехала я. Она смеялась и сказала, что как раз сегодня она потеряла свои ключи… Она хотела мне показать, что все еще хранит много вещей в память обо мне – но ящик стола был заперт, тогда я его сломала…

Штудер кивал, кивал… Он предполагал, что имеет дело с очень хорошо продуманным убийством… А это был всего лишь несчастный случай… несчастный случай, которым воспользовался священник. Виновен! Если говорить о вине, то был виноват только священник, который разыгрывал спектакль, с начала до конца! Однако, не было ли безответственностью то, что он дал себя обмануть этой театральной постановкой? Естественно, двойное убийство укладывалось в игру священника. Если верят в двойное убийство, то ищут преступника – как чисто это было сыграно, когда он направил подозрение на себя самого! При этом хорошо зная, что у него есть алиби! Как, должно быть, священник смеялся над «инспектором», как он его называл!

– Знаете, капитан, – сказал Штудер, – тетя Мари, тетя, которая жила в Берне, знала, что человек, с которым она развелась, не был мертв. Ее сестра в Базеле написала ей о температурной кривой… Я прав, старик?

Мужчина кивнул. Потом сказал:

– Мой брат Якоб хотел, чтобы я поехал к Софи. Потому что он хотел получить температурную кривую…

Старик поднялся, вышел вперед. Он встал рядом со Штудером. И начал говорить:

– Высокий суд! Я должен все рассказать… Человек, которого я убил, виноват во всем. Он снова все разбудил, он сообщил моему брату в Париж. Они захотели найти клад – этот человек, священник, обещал моему брату половину наследства. Здесь вокруг лежит много нефти… И скоро, очень скоро, это будет иметь большую ценность, эта нефть. Человек, который здесь лежит, пошел к военному министру, он рассказал это мне сам… Он хотел уничтожить завещание, мое завещание… Поэтому он разбудил меня из пятнадцатилетнего сна… При помощи карт!.. Он не оставил меня в покое в Геривилле – он использовал меня как ясновидца… Простите, высокий суд, я рассказываю беспорядочно. Но я – пожилой человек и моя судьба была трудной. Я только хотел, чтобы моя дочь и моя родина унаследовали мое богатство. Я хотел продолжать спать. Он все разбудил. Он поехал к Софи и рассказал ей, что я еще жив… И он заставил Якоба, моего брата Якоба, отвезти меня в Берн на машине. Она мне угрожала, эта Софи; она говорила, что она хочет все рассказать полиции, чтобы меня арестовали… Но она также плакала, эта Софи. Я хотел поговорить с нею, хотел ее убедить. Я вспомнил про то, что случилось в Базеле, про веревку и дроссельный рычаг. Софи тоже боялась газа. Тогда я притащил для нее кресло в кухню, приготовил кофе – но у меня в кармане была еще бутылочка со снотворными каплями Жозефы… Я накапал его в кофе, много, очень много… Она ничего не заметила, потому что я влил туда еще и вишневку… И тогда я с удовлетворением – я повторяю, это было удовлетворение – влез на стул и укрепил веревку на кране – как в Базеле. И я убил Софи. Она была злой женщиной… Она все высосала из меня… Она ничего не хотела оставить Жозефе… Она хотела меня предать. Высокий Суд! Мой капитан! Мне недолго осталось жить. Я знаю, что Вы любите Мари… И ты тоже, Якоб, – он обратился к Штудеру. – Ты лучше, чем мой брат… Постарайтесь оба, чтобы Мари получила то, что ей принадлежит по праву, и моя родина… Я закончил.

В помещении воцарилось молчание. Тогда Мари встала, приблизилась к отцу и повела его к стулу, на котором она сидела.

– Сядь, отец, – сказала она по-немецки. Старик сел, откинулся назад.

– Инспектор Штюдере, – спросил капитан, – зачем, собственно, я должен был Вас арестовать?

Штудер откашлялся. Потом ответил:

– По двум причинам – священник убежал бы или, по крайней мере, спрятал кассету. Поскольку он заметил, что я его заподозрил. А во-вторых, я хотел спокойно поговорить со стариком в камере.

– Так, – сказал капитан Лартиг. – Ясно. Но Вы должны согласиться, что Вам очень повезло. Если бы я не был обручен с Мари…

– Тогда, – сказал Штудер, – мне пришлось бы туго. Но иногда нужно считаться с факторами, которые нельзя предугадать.

– С факторами, которые нельзя предугадать, – повторил капитан Лартиг. – Как научно Вы выразились!

А Мари приблизилась к вахмистру.

– Мerci, кузен Якоб! – сказала она.

Младший лейтенант, который все еще сидел перед его белыми листами, громко спросил:

– Что я должен записать в протокол?

– Пишите, – сказал капитан Лартиг, – что хотите. Но как я cчитаю, священник прибыл в гарнизон тяжелораненым и здесь умер от ран. Все с этим согласны?

Четыре заседателя, капрал охраны и его четыре легионера молча кивнули.

– Где его похоронить? – спросил капрал охраны. На это ответил вахмистр Штудер.

– Он сам выкопал себе могилу у пробкового дуба, Вы знаете, рядом с красной скалой, похожей на человека…

Капитан согласно кивнул. Потом спросил:

– И еще одно я хотел бы знать. Где дядя Мари? Брокер, у которого она была секретаршей?

Они ходили взад и вперед по проходу между бараками; солнце стояло низко и холодный ветер, который дул со стороны гор, напоминал о том, что еще была зима.

– Я не знаю, – сказал Штудер. – У меня есть только предположение. Вы должны спросить Вашу будущую жену. Вы мне рассказывали, что Мари телеграфировала Вам из Бель-Аббес и попросила денег. Поездка из Бель-Аббес в Гураму не стоит пять тысяч франков, даже если ехать в обход через Фез.

Оба повернулись и вошли в барак, в котором состоялся этот странный суд. Члены суда уже удалились. В кресле сидел старик, а на подлокотнике, прислонившись к отцу, Мари.

– Мари, – спросил капитан, – где твой дядя Якоб?

– Твой вопрос, мой дорогой Луис, – осторожно ответила Мари, – звучит так же серьезно, как в Библии: «Каин, где твой брат Авель?..» Ты не должен быть таким недоверчивым, Луис. Ты послал мне деньги в Бель-Аббес. Однажды вечером я встретила там Якоба Коллера – и я очень тебя прошу больше никогда не называть его моим дядей. Ты ведь знаешь, кузен Якоб, что отец Маттиас сбежал из Берна. После этого мы ничего больше о нем не слышали. У него была копия температурной кривой – тогда ему этого было достаточно. Но Якоб Коллер злился, потому что он знал, что он ничего больше не получит из большого наследства. Он нашел работу в Лионе – а я осталась с моим отцом. И я сопровождала его до Колом-Бешар, отвела его там к коменданту гарнизона; комендант должен был отправить его дальше в Гураму. А также я вызвала туда тебя, кузен Якоб. Нам троим предстояло разоблачить фальшивого священника…

– Фальшивого священника! Что ты говоришь, Мари! – воскликнул капитан Лартиг укоризненно.

– Я говорю, как я это понимаю, – ответила Мари и Штудер подумал: «У этого брака начало не будет идиллией – но со временем они притрутся друг к другу. И очень возможно, что они оба будут очень счастливы». Вслух он сказал:

– Дайте девушке договорить, Лартиг!

– Я не возражаю, Штюдере! Но я обращаю Ваше внимание на то, что я сделал ей только маленький упрек – моя будущая жена не должна разговаривать как героиня бульварного романа… Фальшивого священника! – проворчал он.

– Итак, – возбужденно продолжала Мари. – Был ли он фальшивым священником? Он был фальшивым священником.

– Да, он был фальшивым священником и фальшивым человеком, – сказал старый геолог дрожащим голосом.

– Конечно, отец. Ты прав, и она тоже, – голос Лартига был примирительным.

«Он сказал: – ты и отец! – подумал Штудер. – Странный человек! Неудивительно, что у него плохая репутация в военном министерстве… Но все-таки он – настоящий мужчина».

Мари продолжала:

– Я встретила его на улице в Бель-Аббес, когда возвращалась из Колом-Бешар. Вы знаете, я никогда не знала, что такое страх… Но когда я увидела Якоба Коллера, я внезапно испугалась… В конце концов, он хорошо ко мне относился, взял меня с собой в Париж, когда мне стало невыносимо у матери. И поэтому я чувствовала себя обязанной ему помочь. Я спросила, что я могу для него сделать. Мы сидели в маленьком арабском кафе – и я едва его узнавала. Его волосы были коротко подстрижены, форма на нем обвисла, он был очень худой – но его глаза! Они бегали туда-сюда… Когда я была ребенком, однажды в охотничий сезон я увидела в борозде пашни зайца – его глаза точно так же боязливо бегали туда-сюда, как глаза Якоба Коллера…

Он попросил: «Дай мне денег, Мари. Чтобы я смог убежать». – Возможно, я была жестокой, но этот человек внушал мне отвращение. «Якоб Коллер, – сказала я ему. – Во-первых, Вы не должны говорить мне „ты“. Но я хочу Вам помочь, хотя у Вас очень многое на совести. Сколько Вам нужно?» – «Десять тысяч франков». – Тут я рассмеялась ему в лицо. Он получит четыре тысячи франков и не сантима больше. Завтра в это же время он должен прийти в кафе, и я дам ему деньги. И после этого я телеграфировала тебе, Луис. Следующим вечером он исчез. Я еще достала ему гражданскую одежду. Куда он убежал, я не знаю. Но мы не должны его бояться. Я ему сообщила, что рассказала тебе, кузен Якоб, всю историю. Он вел себя тогда очень порядочно и предостерег меня о фальшивом священнике. О фальшивом священнике! – воинственно повторила Мари и посмотрела на своего жениха.

– Да, Мари, о фальшивом священнике, – мягко сказал Лартиг. Он подошел к столу и начал собирать документы, которые там лежали. – Сегодня я потребовал отпуск – и я думаю, через восемь дней мы сможем отправиться в Швейцарию. И оттуда мы попробуем реализовать эти бумаги, – он постучал по документам…

Все замолчали. И молчали долго.

– А отец? – спросила Мари.

– Мы возьмем его с собой. Вы думаете, что в Швейцарии… Я имею в виду… Вы понимаете… Я не хотел бы, чтобы…

Штудер прервал его заикающуюся речь.

– Возможно, его, – прошептал он капитану, начальнику гарнизона, врачу, ветеринару, скототорговцу, стратегу и боксеру, но который, несмотря на все это, выглядел таким беспомощным, – возможно, его поместят в больницу… – Лартиг кивнул. А Штудер продолжал: – Вы не могли бы достать мне пару марокканских горных собак?

– Марокканских… горных собак?.. – капитан посмотрел на вахмистра, как если бы он сомневался в его разуме.

– Не найдется таких?

– Нет… нет… ни одной, насколько я знаю…

– Тогда мы отвезем старику Вашего шотландского терьера.

– Старику? Какому старику?

– Это, – нетерпеливо ответил Штудер, – наш директор полиции.

После ужина оба мужчины сидели на террасе башни.

– Вам не кажется, – спросил Штудер, – что вся эта история уже была однажды? А также и роль, которую Вы при этом сыграли? Лартиг ухмыльнулся. Потом – и Штудер не мог поверить своим глазам – он вытянул руки ладонями вверх, поднял их, потом ладони повернулись и упали, хлопая, на бедра. Правая рука поднялась, сжатая в кулак, при этом указательный палец был поднят вверх. Палец коснулся губ, указал наверх. И Штудер услышал глухое бормотание:

– Что ты беспокоишься, брат, о том, что будет поcлe? Если ты захочешь узнать, что тебе принесет будущее – ты будешь разочарован. Но Он, Вечно-Наслаждающийся, заботится ли Он о прошлом, настоящем и будущем? Он, которому принадлежит Вечность?

По равнине, лежащей между гарнизоном и Ксаром, маленькая группа медленно двигалась вперед. Оттуда доносился глухой барабанный бой. Отца Маттиаса, «фальшивого священника», как его назвала Мари, несли к его могиле…

Из комнаты донесся тихий голос:

– Ты не должна думать, девочка, что я хочу быть для тебя обузой. Ты не должна так думать…

– Конечно нет, отец, – ответила Мари.

– Пойдемте, – голос капитана был хриплым, – мы проводим его, – он указал на равнину, – к пробковому дубу. В конце концов, он искал эти деньги не для себя.

И Штудер согласился. Почувствовав, что замерз, он попросил у капитана пальто. Он получил желтовато-зеленую шинель из толстого материала с белой полотняной подкладкой. На отворотах воротника был знак Иностранного Легиона: красная граната, из которой вырывается огонь. Штудер с удовлетворением надел шинель. Так он смог, наконец, в конце жизни надеть форму, о которой он так часто мечтал в Берне, но тогда ему так и не удалось этого сделать…