Ещё восемь дней мы тоже покинули замок. Наше путешествие продолжалось вместе, пока мы не добрались до небольшого городка, на почтовой станции которого мы остановились пообедать по пути к теперь уже покинутому нами прежнему замку. Там наш путь разделился. Граф намеревался отправиться с Анкой в поместье своей тёщи, а доктор – со мной на небольшой курорт недалеко от Вены, где мой опекун с семьёй обрел убежище от войны. Ещё восемь дней! Долгих и коротких. Долгих – потому что я провела их в предвкушении страшного момента, коротких – потому что мне казалось, что это последний день моей жизни, и после него может прийти только смерть. Анка старалась сделать моё прощание лёгким. Она не скрывала радости от того, что какое-то время остается без гувернантки. Она ей была не нужна. Франсин пока оставалась с ней одна; бабушка не любила новых лиц.

На следующий вечер после отъезда графини, когда Анка попрощалась с отцом, я пошла с ней. «Вы же вернётесь, правда?» – воскликнул граф. Он был недоволен, когда я отрицательно ответила и едва ответил на моё приветствие. На следующее утро он появился на нашем уроке и с тихим восхищением слушал свою Анку, которая перечисляла на пальцах все княжества Германии и показывала их на карте. Она сделала мудрое лицо и спросила его: «Ты тоже это знаешь?» Он утверждал, что не знает ничего, кроме того, чему она его только что научила; девочка радовалась и купалась в блаженстве своего удовлетворённого тщеславия. Она смеялась над ним, а затем снова ласкалась к нему, чтобы утешить. Нравилась она кому-то или нет, одобряли ли вы причину её радости или нет, одно оставалось неизменным: она искрилась энергией и жизнерадостностью, она была мила, она была почти хороша в эти минуты. И граф целовал её тонкие ручки – и они понимали друг друга, и любили друг друга, и были вместе, как тень, принадлежит свету. Он – бескорыстный, а она – эгоистичная, он – обожающая неполноценность, а она – воплощение тирании. Горе тому третьему, кто попытался бы нарушить их прочно установленные узы! Горе тем добровольным и справедливым, кто пытался бы уравновесить их вопиющие противоречия, кто бы воззвал к непреклонной скупости: «И ты подари!» И к бьющему через край богатству: «Знай меру!» Я сидела рядом с ними и чувствовала себя такой далёкой от них, словно они плыли сквозь пространство будучи на другой планете. Я смотрела в прекрасное, открытое лицо отца и думала: «Ты никогда не полюбишь женщину так, как это дитя». Я видела дитя и думала: отнять у тебя отца – значит убить единственное живое чувство в твоей душе.

Время шло. Приближался вечер последнего дня. Когда я собиралась уходить с Анкой, граф попросил меня остаться. «Мне нужно поговорить с Вами», – сказал он, делая доктору прощальный знак, но тот проигнорировал его. «Поговорить наедине!» – строго и властно добавил граф, и старику ничего не оставалось, как медленно, пусть и с явной неохотой, удалиться. Наблюдение, которому он подвергся, расстроило графа; по крайней мере, тон, которым он со мной разговаривал, был отнюдь не дружелюбным: «Вы должны быть очень благодарны моей тёще, фройляйн; она очень о вас заботится. Она уже нашла вам отличное место гувернантки в доме герцогини фон П., австрийки по происхождению, но замужем за французом. Она живёт в Париже… Как Вам такое место, фройляйн? Вы хотите уехать?» Я ответила, что готова, и он нетерпеливо крикнул: «Покончим с этим. Сколько же будет длиться этот фарс?»

«Фарс?» – повторила я, и граф раздраженно продолжил: «Да, фарс! Вы можете обманывать мою тещу касательно причин, по которым Вы хотите расстаться с Анкой, но не меня. Я знаю Вас лучше, знаю так хорошо, что Вам следовало бы быть со мной честной. Поэтому я умоляю Вас быть откровенной: почему Вы хотите уйти?»

«Потому что я сознаю, что не справлюсь как следует со своей задачей».

«Это смешно!» – воскликнул он, встал, подошел к окну и, постояв немного, глядя в ночь, вернулся, сел напротив меня и начал спокойно и серьезно:

«Я понимаю, что Вы не хотите проводить время рядом с моей свекровью. Графиня Вам неприятна, это возможно. К тому же, Вы подвергаетесь опасности встретить там Стефана. Вы благоразумны, избегая дома, от которого его невозможно отвадить. Я понимаю это, я даже рад этому, более того – признаюсь! – я бы сам испросил для Вас отпуск, если бы Вы меня не опередили».

Я собрала всё своё самообладание и силы, чтобы сказать графу, что я просила не отпуска, а увольнения.

«Вы его не получите!.. Я был искренне рад, узнав, что Вы не хотите сопровождать мою свекровь, но Вы умеете омрачить мою радость. Вы благородны и с обладаете твердым характером, я Вас уважаю, но не следует ничего преувеличивать, даже добродетель. Какое самопожертвование и желание мучить себя и других, лишь бы я не помешал Вашему бегству, Вы умаляете свою ценность в моих глазах?» – «Я не хотела этого», – ответила я. «Значит, Вы напрасно придумали предлог, который имел бы такие последствия и, кстати, глубоко ранил бы меня». Я ничего не ответила. Я мужественно сдерживала слёзы; ибо победа осталась за мной! «Никакого сочувствия к Анке?» – снова заговорил граф. «Никакого расположения к Анке? Вы так много сделали для ребёнка и всё же утверждаете, что не любите ее?»

«Но спросите меня, граф, любит ли меня ребёнок», – сказала я, с невыразимым усилием набирая в грудь столько воздуха, сколько требовалось, чтобы мой голос был слышен. Я выбрала самое мягкое выражение, какое только смогла найти: «Мы равнодушны друг к другу. Вы хотите от меня правды – вот она…»

«Элен!» – воскликнул граф. Впервые он назвал меня Элен… и так назвал, с таким выражением, с такой страстью, с такой любовью – моё собственное имя звучало даже для меня странно.

«Элен, я молил тебя о правде, а теперь готов был бы попросить о милосердной лжи. Однако – нет! Лучше пусть безнадёжность, чем обман. Кто ошибся – пусть страдает!.. Я ошибся, когда поверил, что нашёл в тебе ту единственную, способную заменить мать моему бедному осиротевшему ребёнку!» С этими словами он повернулся и, коротко попрощавшись, вышел из комнаты. Рано утром мы отправились в путь: двое мужчин в первом экипаже, Франсин, Анка, а я – во втором. Анку снова охватила страсть к путешествиям. Говорят, до самой смерти она сохранила любовь к путешествиям, присущую многим людям, чьи души полны пустоты. Подсознательно они стремятся компенсировать недостаток внутреннего движения внешним.

На остановке граф подошёл к нам, даже пошёл рядом с каретой, когда дорога медленно поднималась в гору, поговорил с Анкой и выразил сочувствие Франсин, страдавшей от сильной мигрени. Со мной он ни разу не заговорил. В последний день перед прощанием на всю жизнь он намеренно унижал меня тем упрямством, с которым игнорировал меня. А Анка всё больше бесилась. – «Ты очень весёлая», – сказал он ей. – «Да, очень весёлая и счастливая». – «Почему?» Она многозначительно взглянула на меня, высунулась из вагона, прижалась губами к уху отца и что-то прошептала ему; затем откинулась назад, чтобы оценить впечатление, которое произвели её слова. Впечатление было глубоким и неловким. Граф сильно покраснел, его губы дрогнули. «Анка!» – угрожающе сказал он и ушёл. Мы увидели его только с наступлением ночи в столовой почтовой станции. Нас ждал ужин. Франсин не пришла; она сразу же попросила комнату, как только вышла из кареты, быстро попрощавшись со мной. За ужином почти не разговаривали и ещё меньше ели. Если бы Анка не ела, еду убрали бы нетронутой.

Вдруг граф встал: «Иди спать, Анка! Фройляйн, я прощаюсь с Вами. Вы уезжаете раньше нас, вам предстоит долгий путь, и завтра я Вас не увижу», – резко и твёрдо сказал он; его слова прозвучали как объявление войны. «Благодарю Вас от имени Анки за заботу, которую Вы ей оказали. Ваша заслуга тем более велика, что всё, что Вы сделали, было для людей, которые не смогли завоевать Вашей дружбы». Он поклонился, и мне захотелось заговорить, хотелось сохранить стойкость до конца. Но прощание разрывало моё сердце. Я была измучена муками этого дня; я больше не могла сдерживать слёзы, которые душили меня… «Вы плачете?» – воскликнул граф, полный отчаяния, и тут же, со странной радостью, добавил: «Ну, слава богу, Вы всё-таки можете плакать!» Доктор подошёл ко мне и попытался взять меня за руку. «Она остаётся!» – скомандовал граф. «А пока отведите Анку в её комнату. Идите!» Старик и ребёнок после некоторых колебаний повиновались, и мы остались одни. Граф постоял передо мной некоторое время, мрачный и молчаливый, затем начал взволнованным голосом: «Умоляю вас, фройляйн, покажитесь такой, какая Вы есть на самом деле! Позвольте мне заглянуть в Вашу душу. Будьте честны со мной. Вы ещё не зашли так далеко. Выставлять себя хуже, чем Вы есть, казаться суровой и бесчувственной – какова бы ни была благородная причина – разве это честно?»

Меня охватило глубокое смятение и страх. Чего же он хотел?.. Быть с ним честной означало открыть свою мучительно хранимую тайну и поступиться гордостью, которая одна помогла мне выдержать самое тяжкое испытание, какое только может выпасть на долю молодого сердца: молчаливую борьбу с моей первой любовью. Он словно догадался, что творится во мне; вдруг лицо его озарилось, он быстро шагнул ко мне – я невольно отступила назад. «Чего ты боишься?» – спросил он. «Ты под моей защитой – доверься мне, Элен… Если я достоин тебя, то наберись мужества… что я говорю – решимости высказаться». Он сложил руки… «Дай себе волю, скажи: любишь ли ты меня? Будешь ли ты моей женой – одним словом: любишь ли ты меня?» Тревожная надежда, молящее ожидание звучали в его голосе – и без колебаний, не думая о том, что делаю, я в одно мгновение отдала плод своей долгой борьбы и ответила: «Да!» Тогда он обнял меня. «Наконец-то!» – воскликнул он. «Дурочка, самоистязательница!» Он положил руку мне на макушку и долго молча смотрел мне в глаза.

«И я, Элен, испытываю к Вам самую глубокую и искреннюю любовь. Источником этой любви – не хочу Вас обманывать – была благодарность за заботу, которой Вы окружили Анку. И Анка должна быть нашей первой и последней в будущем». Он замолчал, и тень пробежала по его лбу. «Моя любовь к тебе, которая – я чувствую – будет расти день ото дня, не должна умалять прав Анки. Анка не должна обеднеть из-за того, что я стал богаче, богаче, чем когда-либо мог себе представить. Я отказался от всякого счастья, и теперь оно расцветает для меня заново. Я смотрел в будущее, словно в мутную, монотонную тьму, и вот оно предстало передо мной в сияющей красоте». Он начал рисовать картину этого будущего. Не всё в ней было безоблачно. «Мы будем изолированы или будем бороться за наше счастье», – сказал он. «От моей семьи не стоит ждать примирения с нашим союзом – я терплю их критику, я знаю, что приобретаю и что теряю, я знаю мир, я наслаждался его радостями и ценил их. Но ты…» Он не хотел обманывать меня; он говорил со мной открыто, он правдиво описывал мне всю горечь, что ждала меня впереди. Я думала о бабушке Анки и о том, как её низменные подозрения ко мне теперь оправдывались в её глазах и в глазах многих, кто смотрел на всё её глазами. В конце концов, она была величайшей эгоисткой и, следовательно, хозяйкой семьи. Даже мужчина, который ухаживал за мной, служивший прибежищем предрассудкам своего класса, не чувствовал себя свободным от этого тиранического влияния.

Ты боишься?» – спросил он. «Ты будешь страдать от многого, от чего я не смогу тебя защитить; это неосязаемо, неопределимо, этому нет названия, и всё же ранит в самую глубину твоей души. Ты будешь страдать за меня?»

«Страдать!…О Боже, всё для него – и с небесным блаженством!»

Старая женщина подняла голову, её лицо внезапно помолодело и преобразилось.

«Я всё ещё вижу сияние его глаз, всё ещё чувствую его чистый, сияющий поцелуй на своих губах. Я много лет прожила в счастливом браке, родила детей и наслаждалась от общения с ними – но этот единственный миг никто не превзошёл; никакое вечное счастье не стёрло воспоминание о том мимолётном…

«И ты хотела оставить нас? Ребёнка и меня? И с каким заблуждением, – начал он вдруг, – с каким обманом, с какой клеветой на себя!.. Ты могла сказать, что не любишь моего ребёнка?!» Он замолчал – он посмотрел на меня робко и с изумлением. Я почувствовала, что бледнею, руки опустились, будто меня охватило дыхание смерти. «Элен, – продолжал он, – это была отговорка, я в этом убеждён, клянусь тебе: я не сомневаюсь – но и ты клянись, чтоб мне не нужно было сомневаться! Это всего лишь каприз, причудливая прихоть – но из любви ко мне, из сострадания поддайся ей!»

«Ну, я не могла – я могла теперь только плакать и умолять: «Прости меня». Он яростно ощетинился: «Этот час нас разлучит или соединит навеки… Та, что не любит моего ребёнка, не любит и меня… Элен, так это не было ложью?.. Что ж, всё, что меня трогало, всё, что вызывало мою благодарность, было лицемерием! Нелюбовь под видом любви, исполнение долга, с трудом вырванное из холодного сердца?.. Скажите, как в вашем случае отличить любовь от её противоположности – долга?.. Вы ужасны… Человек, принимающий Вашу клятву у алтаря, навсегда должен будет спросить себя: следует ли она велению своего сердца или просто добросовестно держит данное слово?»

Что последовало дальше, что он сказал, что я ответила – я даже не могу вспомнить. Моё с трудом обретённое спокойствие, самообладание и самоотречение – я использовала их себе во вред. То, что я считала лучшим в себе, восстало против меня и обвинило меня. Как я могла защититься от этих свидетелей? Он видел мои страдания, и в последнюю секунду ощутил прилив жалости. «Мы расстаёмся, но не покидаем этот мир». Взгляните на себя… Если Ваши чувства изменятся, если Ваша неприязнь к Анке, возможно, перестанет казаться такой непреодолимой, как сейчас, если Вы захотите рискнуть ещё раз – дайте мне знать! Я приму его, как посланника света. Элен! Сможете ли вы подать мне знак? Верите ли вы в это? Могу ли я надеяться?»

Он снова прижал меня к своей груди, но я чувствовала лишь боль, стыд и раскаяние. Каждое слово нежности, которое он произносил, казалось мне ограблением, а бурная ярость, с которой он внезапно обнял меня, наполнила меня ужасом. В страхе я высвободилась из его объятий… Он не получил ответа на свой последний вопрос – мой последний взгляд тщетно искал его взгляда. Молчаливый, неподвижный, он стоял, глядя вниз с суровой решимостью.

На полпути к моей комнате меня встретил доктор. «Всё по-прежнему? Мы уезжаем?» – поспешно спросил он. «Вы попрощались навсегда? Ну и слава Богу! Это говорит тебе друг и отец!» Он провёл меня через свою комнату, которая отделялась от той, которую выбрали мы с Анкой, лишь еще одним пустым помещением. Казалось, у нашей комнаты не было другого входа. Старик остановился на пороге, посоветовал нам немедленно лечь спать и закрыл дверь. Анка всё ещё не спала и играла со своим Чловеком. Когда я вошла, она подошла ко мне, посмотрела на меня, опустив личико и подняв глаза. «Вы плакали, фройлайн?» – спросила она и, словно испытывая внутреннее отвращение, отпрянула от меня и начала прыгать из угла в угол. Внезапно она остановилась у открытого окна и встревоженно закричала: «Слушайте, фройлайн, слушайте! Кто-то живёт по соседству». «А какое это имеет значение, Анка?» «Я слышу, кто-то ходит взад-вперёд». «Возможно». «А что, если он войдет?» «Как? Через стену?» «Там! Там дверь… Видите ключ?» Она была права. В конце комнаты, в тёмном углу, который образовывал стену у окна, была дверь, оклеенная обоями. Анка на цыпочках подошла к ней, приложила ухо к щели и громко крикнула: «Это папа! Тот, кто живёт по соседству с нами, – это папа!» И прежде чем я успела её остановить, она открыла дверь и вошла в соседнюю комнату. Я услышала удивленный возглас графа. Они обменялись несколькими словами, девочка вернулась, я закрыла за ней дверь и положила ключ на стол. Анка позволила мне раздеть себя. Она помогала, как могла, избегая моих прикосновений, избегая смотреть на меня, и наконец, без всякого принуждения, опустилась на колени у своей постели для вечерней молитвы. Затем она легла, уткнулась головой в подушку и весело сказала: «Когда я проснусь завтра, тебя здесь уже не будет». «Тебе это очень понравится, Анка?» Она немного смущённо рассмеялась. «Почему ты спрашиваешь? – Ты же знаешь, ты прекрасно знаешь». Да, я знала!… Я знала, чего от неё ждать. Прошло некоторое время, ребёнок спал. Я сидела у её кровати и думала – и думала – и боль терзала меня!… Я не чувствовала отчаяние лишь потому, что ещё не знала, сколько можно выдержать, и, как всякое юное существо, сломленное суровым ударом судьбы, считала себя смертельно раненной.

Я видела себя умирающей и, как таковая, отдавала себе отчёт в самых сокровенных движениях своей души. Готовясь к отъезду, я больше не колебалась перед полным признанием своей любви; я могла принять её во всей её безмерности. Разве она, сознательно и бессознательно, не руководила всеми моими мыслями и чувствами? Разве она не охраняла с ревнивой мукой каждое проявление отцовской нежности к своему ребёнку? Разве она не хотела властвовать над ним, как властвовала надо мной? В гордом сознании своей подлинности и величия, не хотела заменить ему всё, что было ему дорого?… И разве это не было её священным правом? Разве она не предлагала ему без обмана истинную преданность и истинную ценность за его воображаемую любовь? Но она не только давала, она и требовала. Она властно требовала того, чего любимый ею мужчина больше не мог дать: сердца. «Испытай себя!» – сказал он мне. Свершилось, и последнее сомнение исчезло, последняя надежда угасла. Мне не хотелось ничего, кроме как умереть и оставить его ребёнку – я больше не думала: он будет разочарован. В богах можно сомневаться, но не в идолах. Их каждый день создают и украшают заново, любят, как художник любит своё произведение; они остаются добрыми и прекрасными, пока глаза открыты, чтобы видеть в них добро и красоту. Анка пошевелилась, пробормотала несколько слов; я посмотрела в её маленькое, беспощадное лицо… полуоткрытый рот, казалось, даже во сне она бросала вызов: «О чём ты просишь? Ты же все знаешь». Во мне вспыхнула ненависть. Я встала, отвернулась и подошла к открытому окну. Стояла душная июльская ночь, пронизанная грозой. Тьма и тишина висели над маленьким городком, свинцовая тяжесть ощущалась в воздухе. Ни света на земле, ни звезды на небе. Я высунулась, мне не хватало свежести…

Раздался стук… тихий стук в дверь, и тревожный, приглушённый, тоскующий голос прошептал: «Элен… Элен… Услышь меня!» И в этом голосе был тон, напомнивший мне тот, от которого я когда-то отшатнулась… Я затаила дыхание, изо всех сил вцепилась в оконную раму… Cтой, не двигайся! Молчи, сердце, молчи или разорвись! … Господи, защити меня от себя самой. Так я молилась, и всё же – невольно, неудержимо – моя рука потянулась к …и я сжала ключ в руке – ещё одно движение, и всё кончено, и мольба того, кто всё горячее умолял: «Элен, открой!» Нет, нет! – Не ради него. То, что ты не смогла сделать для себя, сделай для него, избавь его от борьбы и сожалений, – кричала я внутри, и я выбросила ключ-искуситель в ночь. Он полетел, звякнул и, падая, высек искру из камня. Вот и всё, а то, что я почувствовал после, – лучше об этом молчать. Странные вещи творятся в человеческой душе, и даже в самой чистой есть свои тёмные уголки… Я опустилась перед детской кроваткой и уткнулась лицом в одеяло, желая оглохнуть, потерять сознание или, лучше всего, умереть! С первыми лучами солнца я вышла из дома в сопровождении своего старого друга».

«И граф не пытался вас задержать, поговорить с вами хотя бы ещё раз?»

«Слава Богу, ни разу!»

«И вы больше его не видели?»

«Никогда больше его не видела, но часто слышала о нём от герцогини. Он больше не женился и не покидал свою дочь, даже когда она обзавелась собственным домом. В его замках становилось шумно только тогда, когда она гостила там со своей свитой. Некоторые говорили, что она была недостаточно внимательна к нему, но они действительно принадлежали друг другу. Анка была влюблена в мужа, но пережила его на много лет. Она умерла вскоре после отца. Ей было всего сорок», – заключила старая дама, устало откинувшись назад; её духовный взор, казалось, был устремлён вдаль. Меня тронуло выражение тихого величия в её благородных чертах, я встала и взяла её руку… я почувствовала, как она нежно задрожала в моей руке.