«Как вы помните, это был 1809 год», – снова начала надворная советница, – «наступил май месяц, – то, что наши мечты о победоносном наступлении нашей армии под предводительством её великого вождя не сбылись, мы уже знали. Но ничего определённого и бесповоротного известно не было.
Итак, майский день, причём прекрасный; мы с доктором и Анкой возвращались с прогулки, и, подходя к воротам двора, увидели их открытыми, а перед замком стояла большая карета, тяжело нагруженная, запряжённая четвёркой белых лошадей. «Анка!» – зовёт доктор. – «Чья это карета? Кто приехал?» Девочка закричала: «Бабушка! Это бабушка!!» – и со всех ног бросилась во двор. Я не спеша последовала за ребёнком и успела рассмотреть даму, которая неподвижно стояла рядом с графом, поджидая внучку. Она смотрела мимо Анки и не отрывала от меня глаз, внимательная, любопытная, без зависти или недоброжелательности. Только, когда Анка подошла, она наклонилась к ребёнку, прижала ее к груди и заговорила с ней. Я увидела графиню впервые; я никогда не видела её прежде, и, была несказанно удивлена и, невольно засомневавшись, я спросила: «Бабушка? Неужели это возможно? Эта дама – бабушка?» Доктор пробормотал что-то вроде «прекрасно сохранилась, невероятно хорошо сохранилась», но графиня производила впечатление не хорошо сохранившейся, а скорее по-настоящему молодой женщины. Её высокая фигура Юноны двигалась с лёгкостью и грацией тех лет, которые характерны для классической женской красоты периода расцвета и молодости. Несмотря на яркий солнечный свет, озарявший её лицо, ни следа искусственного макияжа не было на этом прекрасном от природы лице. Низкий лоб, обрамлённый гладко уложенными тёмно-русыми волосами, ясные голубые глаза, тонкий нос и прелестные, слегка пухлые губы напоминали о покойной графине. Однако страдания той были очевидны уже при моей первой встрече, в то время как её мать наслаждалась всей свежестью цветущего здоровья. В противоположность ее весёлому и беззаботному виду, граф казался мрачным и расстроенным: «Плохие новости!» – с болью воскликнул он. – «Побеждены! Наша армия отступает, Бонапарт на пути в Вену!..»
«Я бегу, доктор», – сказала графиня, – «от наших отступающих войск. Теперь они печальны и пристыжены. Коловрат сегодня у меня дома. Бедняга! Еще недавно я говорила с ним, когда он был опьянен надеждой на победу. Я не смогла заставить себя увидеть его снова… Он пережил столько разочарований, он и все… Мадемуазель Элен, не так ли?» – обратилась она к зятю, снова остановив на мне свой лучезарный и бесстрастный взгляд.
Граф ответил, что, должно быть, она знала меня по Вене. Всё в нём кипело от гнева при виде невозмутимости этой женщины. Она не обращала на это внимания. «Mais pas du tout»*, – сказала она. «Я ещё не имела удовольствия, а оно есть, видеть Вас, моё дорогое дитя». Что ж, если это было для неё удовольствие, она себе его позволила. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, так испытующе, как графиня, и я это чувствовала: теперь она знает тебя наизусть, она могла бы написать твой портрет, она могла бы описать тебя во всех подробностях, от ленты на шляпе до ленты на туфле. И между тем она отвечала на вопросы, которыми её засыпал доктор. Да, да, мы понесли ужасные потери; однако графиня, слава богу, могла сохранять спокойствие за судьбу своих сыновей. Они держались молодцом и не пострадали в смертельных схватках. Но бедный Стефан – да, он… «А как же он?» – воскликнул граф, до сих пор молчавший, стиснув зубы и с явным нежеланием слушал рассказы тёщи. Ему хотелось знать, что она говорит; но то, как она это говорила, вызывало у него отвращение. Он повторил свой вопрос, и графиня ответила, с сожалением пожав плечами: «Раненый, возможно, серьёзно…» – «Возможно, умер!» – горячо вмешался граф, и я содрогнулась до глубины души. С благоговением – ручаюсь вам – в тот вечер я прочитала молитву «Отче наш», о которой просил граф Стефан.
Графиня сообщила всё, что знала. Немногое она узнала от одного из сыновей, который нашёл способ донести до неё эту новость. Под Регенсбургом, во время героической атаки кавалерийских дивизий Сен-Сюльписа и Нансо, молодой капитан, возглавлявший свой эскадрон, упал с лошади, сражённый сразу множеством пуль карабинеров.
«Мертв или в плену», – сказал граф, сердито топнув ногой. «Доктор, доктор, когда же вы наконец меня вылечите?» Графиня решила, что они справятся с французами без него, и велела проводить себя в замок, чтобы немного отдохнуть перед ужином. За ужином она появилась полностью переодетая, благоухая ароматом тонких духов, в светло-сером платье восхитительной роскошной простоты. Как только она села за стол, она стала хозяйкой дома; граф казался просто её гостем; она вела весьма оживлённую беседу и развлекала нас всех. После ужина она сыграла с Анкой в домино, позволила малышке выиграть, а проигрыш оплатила блестящим дукатом, который велела принести камердинеру. Затем она отправила внучку спать, объяснив, что знает, что вечера мы проводим за чтением, и воскликнула: «Тогда чтение!» Доктор восхищенно потёр руки: «Хорошо! Хорошо! А что прикажете, Ваша Светлость?» Какое? Да, Её Светлость знала ответ. У неё была с собой книга, не совсем новая, но, безусловно, очень красивая, и она привезла её сюда. «Ах, дорогая моя, – обратилась ко мне графиня, – она где-то в моей комнате – на столе или на туалетном столике… пойдите и принесите её, дорогая моя…» Я быстро встала, и граф тоже: «Останьтесь, мадемуазель!» – приказал он. – «Я принесу книгу сам». «Или… я», – счёл нужным сказать доктор и сделал вид, что хочет встать. Слишком поздно; граф уже вышел из комнаты.
Графиня тихо, протяжно произнесла: «А!» – и посмотрела на меня с веселой улыбкой, на этот раз не без благосклонности. Но это была странная благосклонность, не имевшая никакого отношения к сердечности, а скорее проистекавшая из хорошего настроения, из веселья; благосклонность, которая не принесла никакой пользы. Я покраснела, и сама толком не поняла, почему. Граф вернулся. Он положил перед тёщей четыре томика. «Это те самые? Не могу поверить – французские книги, мы же не будем читать французские книги, правда, мама?» «Французские?» – возмущённо повторил доктор, и графиня рассмеялась. «Вас это смущает? Вы что, совсем забыли французский?» – спросила она, на что старик ответил с неописуемым презрением: «Это было бы невозможно, Ваша Светлость, ведь я ни слова не знаю». Ему посоветовали просто очень внимательно слушать; с помощью латыни, которую он, как врач, наверняка знал, он сегодня немного поймёт, завтра больше, а послезавтра всё. Тут граф, листавший в это время одну из книг, воскликнул: «Я нахожу только размышления и проповеди. История кажется мне скучной. Избавьте нас от этого исследования, мама». «Скука!» – Одно это слово внезапно охладило пыл графини к чтению. Внезапно она пришла в такое расположение духа, что захотела сыграть в пикет с зятем. Однако в этот раз мне в руки попал первый французский роман, который я видела своими глазами. Графиня дала мне его прочесть, и в тот же вечер я познакомилась с «Дельфиной» мадам де Сталь*.
Прочитайте это сегодня, и многое покажется вам сентиментальным и устаревшим. Постоянное копание в собственной душе, которому героиня особенно рада, утомят вас, и всё же, держу пари! Вы не захотите отложить роман. Люди, с которыми он вас знакомит, слишком интересны. Эта Дельфина великолепна в блеске своего всеобъемлющего духа, слишком трогательна в наивности своей правдивости. Именно так книга звучит и сегодня; представьте, как она, должно быть, повлияла на девятнадцатилетнюю девушку, познакомившуюся с ней в то время, когда описанные в ней обычаи ещё не устарели, а слово «романтический» отнюдь не считалось упреком. Дельфина – прекрасная молодая вдова старика, который женился на ней только для того, чтобы оставить ей своё состояние. Благодаря своей щедрости, она сделала возможным союз своей кузины с мужчиной, которого ни его невеста, ни Дельфина никогда не видели. Последняя много о нём слышала, видела его портрет, он занимает её воображение, ее лучшая подруга говорит ей: «Ты создана для него, ты одна знаешь, как сделать его навечно счастливым…» В результате несчастного случая во время путешествия он был ранен, привезён в Париж и зовёт к себе будущую тёщу, надеясь, что невеста будет сопровождать ее. Вместо неё, которая отказывается из-за чрезмерной заботы о приличиях, соглашается ехать Дельфина. По дороге она сожалеет о своей уступке. Она боится, что Леонс (герой) может не одобрить её решение. Робость охватывает её, когда её просят подойти к нему, но как только она видит его, все остальные чувства уступают место жалости. Она стоит у его постели; он едва может поднять голову, чтобы поприветствовать её, и в своей беспомощности являет миру самые благородные и трогательные страдания. Глубокое волнение охватывает её…
До этого момента я дочитала и не продвинулась дальше – с того дня ни слова!.. Я больше не видела того, что было написано на страницах, своими физическими глазами; я видела иной образ, чем тот, что там был изображён, иной и всё же столь похожий, и сильнее, чем в реальности, он захватил меня. То, что я почувствовала тогда, сама того не подозревая, теперь я знала! Эта книга преподала мне урок!
На следующее утро нас с Анкой пригласили в комнату графини. В её комнате царил восхитительный аромат; она выглядела свежей, как роза; только что вышла из ванны, лежала в шезлонге и пила шоколад. Теперь ей захотелось немного поболтать с нами. «Поговори со мной, Анка!» – они начали болтать, и бабушка казалась более веселой из них двоих, вовлекая в разговор и меня, делая комплименты моим глазам, зубам, цвету лица и, бог знает, чему ещё. Эта знатная дама не выказывала по отношению к нам большей гордости, чем по отношению к щенку или канарейке. С такими созданиями играют, когда они милые, льстят им и балуют. Птица утоляет жажду из хозяйского стакана, щенок спит у неё на коленях, но близость, с которой мы живём с ними, ничего не меняет в их положении в иерархии. Несмотря на то, что в то время я мало что знала о людях и мире, я не питала иллюзий относительно ценности доброты, которую оказывала мне графиня.
Среди их болтовни Анке вдруг пришла в голову мысль спросить, не сходит ли бабушка в склеп, чтобы посмотреть на прекрасный саркофаг, в котором лежала мама. Лицо графини застыло, губы дрогнули, и она откинулась на подушки, словно испытывая отвращение. «Нет, нет, о чем ты думаешь?.. Нельзя нарушать покой мёртвых», – сказала она и тут же отпустила нас, приказав прислать к ней Франсин. «Знаете, что?» – начала Анка, немного помолчав рядом со мной с важным видом, и назидательным тоном добавила: «Если нам наскучит бабушка, стоит только заговорить о склепе, и она тут же нас отпустит».
Графиню мы увидели только к ужину. Вечером мы все играли в лото с Анкой. Я сидела напротив графа, чей взгляд был устремлен на меня с таким вниманием, которое его тёща несколько раз тщетно пыталась отвлечь. Было ли мне от этого приятно или больно, сегодня Вы меня не спрашивайте; возможно, я и тогда этого толком не понимала. Ясно я чувствовала только одно: чувство не совсем безнадёжное, но с оттенком таинственного, мучительно-сладкого удовлетворения: ты должна уйти… И всё больше и больше во мне крепло убеждение: ты должна уйти!»
• Вовсе нет (франц.)
• Реймон Гаспар де Бонарди де Сен-Сюльпис – французский военный деятель, дивизионный генерал, граф, пэр Франции, участник революционных и наполеоновских войн. На протяжении четырёх лет возглавлял Драгунский полк Императорской гвардии.
*«Дельфина» Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн урождённая Неккер – французская писательница, теоретик литературы, публицист; хозяйка салона, имевшая большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX века. Пользовалась авторитетом в политических кругах и публично оппонировала Наполеону, за что была выслана из Франции. В 1803—1814 гг. держала салон в швейцарском замке Коппе. Отстаивала равенство полов, пропагандировала романтическое направление в искусстве. Наиболее известна под сокращённым именем мадам де Сталь Её главные произведения – романы «Дельфина» и «Коринна, или Италия», очерк «О Германии».