В трактире «Зеленое дерево» уже собрался народ, но вина было выпито маловато, не было шумного веселья, и споров еще не возникало. Пары кружились медленно и с удивительной выносливостью. Время от времени раздавались одинокие громкие возгласы, юноши хлопали в ладоши, поднимали своих партнерш высоко в воздух, затем покачивались с ними в такт музыке в обнимку, и спокойно продолжали танцевать с теми же сонными лицами, с которыми выполняли свой ежедневный принудительный труд. Бернхард часто выходил на середину зала, с удовольствием наблюдал, как взгляды многих девушек с ожиданием обращались к нему, но он не приглашал ни одну из них, как это принято у крестьян. Еве было запрещено танцевать вальс, и он не хотел присоединяться к танцу с женщиной, которая не была равна ему по социальному положению.

Божена стояла в углу, возвышаясь над всеми женщинами и большинством мужчин, окружавших ее. Мрачная и обиженная, она резко отвергала все приглашения присоединиться к танцу. Она говорила, что пришла лишь ненадолго посмотреть и скоро должна уходить домой. Музыка затихла; один танец закончился. После короткой паузы он начался снова, и теперь, как писал Вольфрам фон Эшенбах*, Бернхард схватил «графиню» и закружил ее по залу. Не медленно и томно, как ее прежний партнер, а свежо, с радостной грацией и легкостью, он раскачивал ее в такт музыке. Как две птицы, они парили, они летели, словно воздух нес их по плотным кругам, то как жаворонки, то как ласточки, скользя широкими дугами. Он что-то прошептал ей, и кокетливая деревенская красавица вызывающе подмигивала ему; он прижимал ее к себе, запрокидывал голову и, казалось, спрашивал: «Кто сможет устоять передо мной?» Она, не менее самоуверенная, но менее наивная, опустила глаза долу и, казалось, думала про себя «может быть – Я».

Божена не отводила от них взгляд; ее сердце бешено колотилось, словно готовое выпрыгнуть, а мучительная ревность разрывала грудь. Ах, как хотелось ей быть молодой и желанной, как та женщина! Таять в его объятьях! У всех на глазах, с гордостью, как они, хотя бы раз, на одно блаженное мгновение! Сотвори чудо, Боже, ты же все можешь! Утоли жажду этой бедной, страдающей души, утешь ее хотя бы раз без сожаления и стыда!…

Божена мечтала о таких несбыточных желаниях, когда ее окликнул чей-то голос: «Добрый день!» Отец Евы, красивый старик, подошел к ней; он направил мундштук своей трубки на дочь и продолжил: «Как она танцует!» – сказал он, одобрительно глядя на свою дочь, а затем снова посмотрел на женщину, к которой обращался, словно приглашая ее полюбоваться своей дочерью. Резкое слово уже вот-вот готово было сорваться с губ Божены, но она не произнесла его. Вместо этого, пристально глядя на старика, она сказала: «Прекрасная парочка!» Крестьянин поморщился. «Парочка?» – повторил он. «Парочка? Они вдвоем? Ну, на танцплощадке – да». И Божена вздохнула с облегчением. То же выражение узколобой гордости, застывшее на иссохшем лице старика, было и на расцветающем лице его Евы. Она не станет для нее серьезной соперницей; охотник, при всех своих достоинствах, был слишком незначителен для нее! Божена вышла из гостиницы и пересекла двор, направившись к небольшому фруктовому саду, откуда легко можно было выйти на тропинку, ведущую к городской стене. Она села на скамейку под яблоней и погрузилась в мрачные мысли. Вскоре за спиной послышались торопливые шаги. Она не оглянулась; она знала, что это он, что он ищет ее. В следующее мгновение он оказался рядом с ней, сел рядом на скамейку и ласково заговорил: «Божена! Неужели же я наконец-то нашел свою злюку?»

Она не ответила ему. Он попытался, хотя и тщетно, взять ее за руку.

«Что случилось? Скажи что-нибудь! Что?» – спросил Бернхард с нетерпением и притворным негодованием избалованного человека.

И тут она вскочила: «И он еще спрашивает! Он все еще спрашивает! … Что? Теперь он может прийти, потому что я одна! Он не узнает меня перед другими людьми! … Знаешь, что? То, как ты играешь со мной, – вот так и Ева играет с тобой!»

Она не хотела говорить это сразу, но кипящий внутри гнев вырвался наружу. Задыхаясь, она оперлась на ствол дерева, стиснула зубы и скрестила руки на измученной груди. Бернхард натянуто рассмеялся.

«Никто со мной не играет», – парировал он. «Ева прекрасно знает, что я к ней не отношусь серьезно. А ты… ты должна знать, что я тебя люблю!» – воскликнул он с внезапным приступом нежности и попытался обнять ее. Она оттолкнула его и, дрожа всем телом, сказала: «Уже год он разрушает мою жизнь. Целует меня тайком и отказывает другим… Прочь от меня!» – приказала она, но вместо ответа он попытался прижать разгневанную женщину к своему сердцу: «Это должно закончиться – ты слышишь меня? Я больше не буду притворяться или прятаться».

«Оставь меня в покое, если тебе стыдно за меня!»

Божена прижала руку к его груди и держала на расстоянии вытянутой руки. Бернхард прекрасно понимал, что тщетно будет бороться с этой стальной рукой. Поэтому он склонил голову к ней, прижался щекой к её руке и сказал: «Мне не нравятся сплетни, они могут дойти до моего графа. И он, знаешь ли, считает, что мне лучше взять в жены фрейлину графини. Но она мне не нравится!» – воскликнул он, выпрямляясь. «Она мне отвратительна – мне нравится только одна… Когда я стану лесником, весь мир увидит – кто?!» В его словах звучала нотка тёплого, убедительного чувства. Он любил её, Божену, безусловно; он гордился тем, что полностью владеет этим доселе никем непокоренным сердцем. Он радовался власти, данной ему над сильной натурой. Его неуверенное существо тянулось к её силе, его колеблющаяся воля – к её непоколебимой стойкости. Осознание её безграничной любви пребывало в покое, словно в золотом облаке; она поднимала и преображала его своей преданностью. Она окутывала его защитой, никогда не унижая, ибо всегда была готова подчиниться ему, и вся её радость и вся её печаль зависели от него. Одно его слово, и непобедимая лежала у его ног; великая душа склонялась перед его малостью, ибо в силу её любви он был её господином.

Божена опустила руку, охотник обнял её за шею и прижался губами к её губам. Её гнев растаял под его поцелуями. Горячие слёзы навернулись на глаза, и она с тоской произнесла: «Я никогда не буду твоей женой! Ты никогда меня не признаешь. Молчи!» – перебила она его, когда он начал ей возражать. «У тебя никогда не хватит смелости! … Я всего лишь бедная девушка, а ты стремишься к большему – мы не созданы друг для друга…» «Я хочу только тебя, – импульсивно возразил Бернхард, – и никакую другую мне не надо, потому что никто не может сравниться с тобой. Думаешь, я слепой и не вижу этого? … Наберись терпения! … Не упрекай меня… Мы будем вместе, но сейчас я ничего не хочу знать, ничего не хочу слышать, ничего не хочу спрашивать, кроме: Ты меня любишь?» Божена положила руки на колени и болезненно вздохнула: «А ты не спрашиваешь, живёт ли Бог на небесах?» …О Иисус, люблю ли я Его? Как бы мне хотелось сказать «нет», или как бы мне хотелось объяснить почему! Она вызывающе выпрямилась и заговорила, словно пытаясь убедиться в природе своей любви: «Я была очарована не твоим прекрасным лицом!» Охотник рассмеялся и поцеловал ее, Божена терпела его ласки, но она не отвечала ему взаимностью.

«Вот какой ты сегодня», – прорычала она, – «а завтра всё будет как прежде, и завтра ты снова будешь топтать моё сердце. О, если бы я только могла быть свободна! … если бы я только могла оторваться от тебя!» Он был поражён отчаянием, прозвучавшим в её голосе; впервые перед ним возникла мысль о том, что он может её потерять, и это наполнило его глубочайшей тревогой, горькой скорбью. «Оторваться от тебя? – укоризненно спросил он, – этого ты хочешь?»

«Хочу! – ответила она, – но какой от этого толк? … Я словно попала в терновый куст, который разрывает меня на части и не отпускает… Бернхард! Бернхард!» Она наклонилась вперёд, схватила его за волосы обеими руками, притянула его голову к своей груди и посмотрела ему в глаза, которые устремились к нему с мольбой и были полны пылкой нежности. «Ты верен мне?» – вдруг воскликнула она. Вот опять она та самая Божена! Это снова она, самая истинная, старая страсть! – Она дрожала перед ним, он снова был с ней! Искрящийся взгляд охотника остановился на ней, и его душа ликовала. Он с восторгом погладил усы большим и указательным пальцами и, надув губы, как расчетливый, умный и безупречный Дон Жуан, сказал: «Ты моя?»

«Позор тебе!» – возразила она, уткнувшись лицом в фартук и громко рыдая. Но он умолял, утешал и клялся. Не было ни одной клятвы любви, которую бы он не дал, ни одного лестного слова, которое бы он не произнес. И Божена слушала его сладкие слова, вновь покоренная, вновь убежденная в их искренности. Он положит этому конец! – поклялся он, – даже если это будет стоить ему положения и графской милости! Он не отпустит Божену; он знает ей цену, ей он принадлежит в счастье и в горе, в жизни и в смерти. Только она может»… – затем он начинает запинаться, что-то шевелится за кустами забора. Черт возьми! Были ли у его слов свидетели? Подслушивал ли кто-нибудь? Бернхард вскочил и побежал к месту, откуда доносился шум. Он громко крикнул: «Кто там?» – ответа не последовало, и никого не было видно вокруг. Они были одни. Смущенный невольно проявленным смятением, охотник вернулся. Превратившись в другого человека, равнодушного и холодного, он встал перед своей возлюбленной и сказал: «Уже поздно – мне пора». Она стиснула зубы и посмотрела на него презрительным взглядом. «Ах, ты! – воскликнула она, – если бы там стоял кто-нибудь, даже конюх из твоего дома… И если бы он пошутил: «Наш охотник уходит с девицей виноторговца,» – перед конюхом ты бы мне отказал! Вот сейчас ты бы так и сделал!» …И если кто-нибудь из дворян спросит тебя обо мне сегодня вечером за столом, ты ответишь: «Я ее не знаю! Правда?» – воскликнула Божена с убийственным презрением и выпрямилась перед ним, тем, который смотрел в землю с мрачным лицом и – молчал.

«Я дура!» «Я, дура!» – простонала она, повернулась и убежала. Она не оглянулась, он не окликнул её, и всё же она замедлила скорость. Она остановилась – прислушалась – подождала, а затем продолжила свой путь, но всё медленнее и медленнее. Как часто они расставались вот так, но никогда прощание не разрывало её сердце так сильно, как в этот раз. Никогда она не говорила ему таких резких слов, никогда он не страдал так сильно из-за неё. Простит ли он её когда-нибудь? – Теперь она думает только о одном: простит ли он меня когда-нибудь?

Это значит, что она в ловушке, игрушка в руках мальчика – великая Божена!

Примечание переводчика:

* Вольфрам (или Бернхард) фон Эшенбах – знаменитый писатель XIII века