Папин дом (теперь фактически мой, как и всё остальное) — часть большого наследства, согласно завещанию, которое я нашла в запертом шкафу для документов, а ключ — в ящике стола. Дом стоит уединённо, на нескольких акрах земли в горах Адирондак. Мои воспоминания о жизни в этом месте одновременно и яркие, и далёкие: как родители ссорились из-за какой-то непонятной мне ерунды; как автобус забирал меня в конце длинной подъездной аллеи и отвозил в школу; как мы с друзьями смотрели MTV и курили травку в подвале…

У меня было обычное, достойное детство, но недовольство родителей друг другом — как чёрный носок в белой стирке — всё окрашивало в серый цвет.

Они жили вместе, пока я не поступила в колледж. Как только я переехала в общежитие, мама ушла от отца. Судя по всему, у неё уже много лет был роман на стороне. Моё детство закончилось, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в будущее. У меня появился богатый отчим, которого я прозвала Ричи — довольно приятный мужчина, совсем не похожий на моего папу, — и новый дом с комнатой для меня в Калифорнии. После этого я лишь изредка наведывалась в отцовский дом, и эти визиты зачастую выходили неловкими.

Сейчас, пока я делаю себе бутерброд с арахисовым маслом, за окном кухни шелестят и качаются от сильного ветра высокие деревья. Небо по-прежнему угрюмо-серое, но снег так и не пошёл. Это место — одновременно и родное, и чуждое. Здесь я в другом обличье провела свои юные годы.

В гостиной стоят старинные напольные часы, и их тиканье (неумолимое) и бой (пугающий, несмотря на свою предсказуемость) — единственные звуки в этом доме.

Пока я ем, я вдруг ловлю себя на том, что с недоумением смотрю на часы. Я помню, что их нужно заводить, чтобы они работали, а мой отец умирал в хосписе. Значит, кто-то приходил сюда, чтобы завести их?

Этот вопрос пробуждает моё любопытство.

Рыжеволосая? Его знакомая?

И это заставляет меня задуматься о пропавшем телефоне отца.

Я достаю его ноутбук из чёрного кожаного чехла и включаю.

Методом проб и ошибок я выяснила, что папин пароль почти во всех учётных записях — моё имя и дата моего рождения или какая-то их комбинация с цифрами и «специальными символами», что, на мой взгляд, в каком-то смысле трогательно. Работая следователем, я обнаружила, что большинство людей, даже такие, как мой отец, которые должны были знать лучше, используют что-то знакомое и лёгкое для запоминания. Как только вы разгадаете один из их паролей, то, скорее всего, сможете разгадать и большинство остальных. Поэтому после одной неверной попытки я ввожу комбинацию, которую он часто использует, где буква «э» в моём имени заменена на цифру «3», а в конце добавлены символы: «!», «@», «#». Компьютер оживает.

В доме нет ни одной нашей фотографии, поэтому я с удивлением смотрю на фон рабочего стола. Там я с совсем маленькой Амелией на руках — снимок, который я когда-то отправляла отцу (скорее всего, в тот период, когда ещё пыталась наладить наши отношения). Я застываю на мгновение, поражаясь тому, какой крошечной была дочь и как молодо выгляжу я. Считал ли он нас до сих пор такими? Когда мы перестаём пытаться? Когда отказываемся друг от друга?

Отбросив сентиментальность, я кликаю на приложение «Локатор» и выбираю «Устройства». А вот и мигающая синяя точка, обозначающая телефон отца, который находится в нескольких милях отсюда.

Я кликаю на местоположение, оно появляется на карте. Увеличиваю масштаб дорог и узнаю район, в котором проводила свою безрассудную юность.

Вдали от центра города расположены обширные участки частной собственности, некоторые из которых принадлежат семьям на протяжении многих поколений. Там вы найдёте трейлеры или заброшенные старые постройки, такие как амбары и фермерские дома. Когда я была подростком, этот район, эти участки, были местом, куда мы ходили тусоваться или покупать травку.

Позже я узнала от отца, что там появилось множество подпольных лабораторий по производству метамфетамина. Очевидно, в нашем городе, как и во многих маленьких сельских общинах, была серьёзная проблема с наркотиками.

Я смотрю на мигающую синюю точку, обозначающую папин телефон. Ввожу адрес из карт в Google Earth³, но, насколько я вижу, рядом с тем местом, где находится телефон, нет никаких построек. Там только лес.

Набираю папин номер и представляю, как его телефон звонит где-то на лесной подстилке, а затем испытываю лёгкий шок и грусть от звука его голоса: «Оставьте сообщение».

Вешаю трубку и снова некрасиво плачу за кухонным столом. Ветряные колокольчики на крыльце, до этого молчавшие, теперь звенят как сумасшедшие. Я успокаиваюсь и доедаю бутерброд, глядя на пульсирующую синюю точку.

Думай.

Учитывая мою профессию, я кое-что знаю о сотовых телефонах и о том, как их можно отследить. Во-первых, чтобы подавать сигнал, телефон должен быть заряжен. Что он делает там, в лесу? Почему он до сих пор заряжен? Как он туда попал? Мой отец… Всё окутано тайной, даже после его смерти.

Признаюсь, меня охватывает вспышка гнева.

Думаю, если бы я знала, что умираю, что смерть — это растущая точка на горизонте, я бы написала Амелии письмо. Я бы сказала ей всё, что уже говорила, и, может быть, кое-что, чего не говорила, чтобы у неё было что-то материальное, что она могла бы хранить: мои слова любви и обожания, уважения и восхищения, мой почерк на бумаге. Но от моего отца ничего такого нет. Лишь ещё больше тишины. Ещё больше вопросов.

Доев бутерброд, я некоторое время роюсь в каждом ящике, ища что-нибудь подобное. Всё, что я нахожу, — это стикеры со случайными именами, числами, словами: «гаечный ключ», «переработка», «круассаны».

Тогда я оглядываюсь в поисках каких-нибудь следов рыжеволосой женщины: дополнительную зубную щётку, возможно, кружевное бельё в ящике рядом с его старомодными носками, помаду рядом с бритвой. Но никаких следов нет.

Я снова звоню на папин телефон — никто не отвечает.

Затем я роюсь в кухонных шкафчиках в поисках чего-нибудь ядовитого. Чего именно? Не знаю. Но в шкафах почти ничего нет, только средство для мытья посуды (под раковиной), несколько губок, чистящий спрей, несколько разномастных тарелок, кофейные кружки. В холодильнике стоят контейнеры с едой на вынос, от которых исходит неприятный запах. Китайская кухня. Несколько перезрелых яблок.

Яд?

Случайность?

Самоубийство?

Убийство?

Ни одна из версий не вписывается в общую картину. Так что я возвращаюсь к своей задаче — разобрать беспорядок в папином кабинете, найти то, что заставит всё остальное обрести смысл: «возможно» яд, «таинственную» рыжеволосую женщину, почти пропавший, но находящийся в необъяснимом месте телефон.

Честно говоря, это уже слишком. Я на грани истощения.

Заказываю пиццу и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть повтор «Закона и порядка» и отключить свою лобную долю. Амелия звонит мне по видеосвязи как раз в тот момент, когда тощий старшеклассник приносит мою пиццу. Удерживая телефон и пиццу, я изловчаюсь и вручаю парню щедрые чаевые.

В ответ он широко улыбается, с энтузиазмом восклицает:

— Спасибо, мэм! — и бежит к своей машине, которую оставил заведённой.

«Мэм», — усмехаюсь я про себя.

— Мам, — укоризненно произносит Амелия, — ты же знаешь, что тебе нельзя молочные продукты. И глютен.

В какой-то момент моя дочь взяла на себя роль матери, а я превратилась в своего рода подростка, который время от времени ведёт себя безответственно, особенно в вопросах здоровья.

— Мне не нравится, что ты там совсем одна, — продолжает она, когда я в знак согласия мычу что-то нечленораздельное. Пицца, сочная и тягучая, пахнет божественно. — То есть, я смотрю на тебя в LifeWatch⁴, а ты там одна прямо посреди леса.

— Всё в порядке, — заверяю я, хотя сама себе не верю. — Я здесь выросла.

Амелия — дитя Нью-Йорка. Центральный парк — это максимум природы, который она может вынести. По её мнению, дома в лесу — для фильмов ужасов, в которых людей убивают бензопилой.

Дочь замолкает на мгновение. Я наблюдаю, как она ставит телефон и красит губы перед зеркалом в ванной. Амелия — настоящая красавица, с тонкими чертами лица, унаследованными от отца, и моей смуглой кожей.

— Странно, что я его почти не помню? — спрашивает она, подводя глаза чёрным карандашом, и снова смотрит в камеру.

Это забавно: Амелия всё ещё мой малыш, мой ребёнок, хотя для всех остальных она сногсшибательная молодая женщина, собирающаяся куда-то вечером.

Иногда я смотрю на её фигуру — осиную талию, пышную грудь и округлые бёдра — и жалею, что не могу одеть её в монашеское одеяние. Никто, кроме нас с её отцом, не должен любоваться красотой нашей дочери.

— Нет, — отвечаю я. — Это не странно. Его просто не было рядом.

— Почему его не было? — Она опять крутится перед зеркалом. Ей не будет холодно в этом чёрном укороченном топе?

Я заталкиваю в рот кусок пиццы, не в силах больше сопротивляться аромату:

— Некоторые люди просто не могут быть рядом, понимаешь?

Поколение Z очень хорошо разбирается в психологии. Амелия понимающе кивает:

— Может, он хотел быть ближе к нам, но, типа, у него была травма или что-то в этом роде.

Если бы у моего отца была травма, сомневаюсь, что он рассказал бы мне или кому-либо ещё. Его поколение не признавало «травмы», не занималось терапией и даже не признавало своих чувств. Или, может, только он был таким — человеком с секретами.

— Да, — вздыхаю я, — возможно.

Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.

— Как он умер? — интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.

— Застойная сердечная недостаточность, — отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.

— О… Ого, — растерянно произносит Амелия. Так она отвечает, когда не знает, что сказать. — Мам, ты в порядке?

— Да, со мной всё в порядке, — отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.

Откуда это?

Звонит не мобильный — это старомодный звон стационарного телефона.

— Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.

Как же я люблю эту юношескую наивность.

Звонки прекращаются.

— Да?

Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она — цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.

— Он такой прилипчивый, — жалуется она.

— Хм.

Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде — нигде его нет.

— Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.

Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.

«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».

А ещё: яд.

Что, если я дышу им прямо сейчас?

Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.

Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.

— Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы поужинаем на следующей неделе и всё обсудим.

Она неуверенно кивает:

— Хорошо.

Я слышу голоса хохочущих девушек: «Амелия! Пойдём!»

— Иди, — говорю я ей. — Я люблю тебя. Будь умницей. Береги себя.

— Люблю тебя, мам.

Я кладу трубку, и снова слышу этот звон. Где же он? Звучит удалённо, приглушённо. Но это точно телефон, он звонит где-то в этом доме.

Когда я подхожу к двери в подвал, звонок внезапно прекращается. Я замираю у двери на мгновение, прежде чем повернуть ручку и спуститься по ступенькам.

Чёрт возьми! Это настоящий портал в прошлое.

Стены обшиты тёмными панелями, с таким же диваном в клетку из комиссионки и телевизором на кронштейне. Полка с книгами в мягких обложках, потрёпанными и выцветшими от времени. Тусклый, мерцающий свет с потолка. В углу — накренившаяся стопка журналов «Время», рядом ещё одна — «Экономист».

Здесь же — старый бильярдный стол и барная стойка с бутылками алкоголя, которые родители всегда оставляли на виду, будучи уверенными, что мы их не тронем.

Мы никогда его не пили, предпочитая травку, которую доставал Шифт — местный дилер, чей отец и дяди были наркоторговцами. Он сделал татуировку в виде черепа на руке, когда ему было четырнадцать. Не знаю, почему все звали его Шифтом. Конечно, это было его ненастоящее имя, но, честное слово, я не помню, как его звали на самом деле.

Сейчас Шифт снова всплывает в моей памяти: как он обычно торчал на школьной парковке после последнего звонка — высокий и долговязый, дешёвый одеколон, какой-то хихикающий смех — и как мы считали его крутым, хотя он был далёк от этого.

А потом я вспоминаю, что он жил в том районе, где было много заброшенных домов, со своим отцом и дядями, которые то и дело попадали в тюрьму. В то время они контролировали весь наркотрафик в округе, и все мы, подростки, знали об этом.

Но какое отношение всё это имеет сейчас к моему отцу?

— Папа, — говорю я вслух. — Что ты затевал?

На кофейном столике перед диваном стоит пепельница с несколькими окурками. На самом краю, рядом с окурком, с которого свисает пепел, лежит окурок, который, судя по всему, давно был выкурен, а потом забыт. На фильтре — отпечаток ярко-красной помады. Хм. Рыжеволосая?

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его. Отпечаток губ — ярко-оранжево-красный, кричащий и липкий. Не бордовый и не винный — красный.

В носу щиплет от запаха плесени, застоявшегося сигаретного дыма и травки.

Здесь телефона нет — по крайней мере, я его не вижу, обходя комнату по периметру. Насколько я помню, его здесь никогда и не было.

Снова раздаётся звонок.

Звук всё ещё приглушённый, но я определённо подбираюсь ближе. Я продолжаю ходить по комнате, заглядывая за мебель, пока не подхожу к двери кладовой. Звонок доносится оттуда.

Но когда я открываю дверь, то вижу, что там нет телефона — только метла и совок, ведро с чистящими средствами да ветхий старый пылесос. Звонок резко обрывается.

Я что, схожу с ума? Может, это горе и усталость берут своё?

Пицца наверху остывает. Меня ждёт сериал «Закон и порядок», чтобы смотреть его до полного забытья. Но я не могу так просто сдаться. Включаю фонарик на телефоне и направляю луч в кладовку.

Там, в глубине, за пылесосом, я вижу дверную ручку с кодовым замком. Фурнитура блестящая, новая. Я стою там, не знаю сколько, в недоумении. Эта дверь всегда была здесь? В доме моего отца была потайная комната?! Или я просто была слишком погружена в свои дела и ничего не замечала? Несомненно, мама съязвила бы по этому поводу, сказав, что дверь спрятана за чистящими средствами, к которым я и прикоснуться не смела.

Звонок раздаётся снова, и я, неуклюже задевая метлу, пробираюсь к двери. У меня получается не с первого раза, но в конце концов четырёхзначный код (мой день рождения) срабатывает. Замок щёлкает, я поворачиваю ручку и захожу внутрь.

Осторожно продвигаясь в темноте, я вспоминаю, как тайком прокрадывалась в спальню отца по ночам. К тому времени они с мамой спали в разных комнатах, а я уже достаточно подросла, чтобы замечать такие вещи. На самом деле я не помню, чтобы они когда-либо спали в одной постели, обменивались поцелуями или добрыми словами. В темноте я кралась по длинному коридору и очень тихо забиралась к папе на кровать. Я ложилась рядом с ним как можно ближе и пыталась подстроиться под его дыхание, чтобы мы дышали одним воздухом одновременно. Я разглядывала все его вещи: очки, книгу, которую он читал, его статуэтку Святого Михаила из мыльного камня (хотя он был убеждённым атеистом).

Я понимала, что не стоит пытаться прижаться к отцу, надеясь, что он обнимет меня. Самое большее, что я когда-либо получала от него, — это подставленная щека для поцелуя, твёрдая рука на плече или быстрое костлявое объятие. Вот и всё, что можно было назвать теплом.

Наверное, я всегда его искала. В те ночи, когда мне снился плохой сон или бушевала гроза, у меня было такое чувство — своего рода связанное одиночество, ощущение, что ты находишься в непосредственной близости к кому-то, до кого ты никогда не сможешь дотянуться, кто всегда останется непостижимым.

Я думаю об этом, пока ищу выключатель и наконец нащупываю его.

Глубоко вздыхаю и пытаюсь осмыслить увиденное: застеклённый шкаф с оружием, сейф, картотечный шкаф и… чёрный телефон на столе в дальнем углу комнаты без окон, который снова начинает звонить.