Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам стояли за воротами белого дома в Анахайме. Вход стерегли два каменных изваяния собак Фу — они скалились, отгоняя злых духов, надумавших переступить порог. Сестры знали: прежде чем навестить мать, им предстоит пройти несколько уровней защиты от темных сил. Мало ли какие еще проклятия наложили на семью Зыонг за все их перерождения? Их недолюбливали, и на то были причины.
Первый уровень — собаки Фу. Второй — шестиугольный талисман, зеркало багуа над железной дверью. Оберег отгонял злых духов: увидев свое отражение, злые силы не смогут войти в дом. За свою жизнь Ли Зыонг повидала немало зла как из плоти и крови, так и бестелесного, и всегда предостерегала дочерей от того, что принимает человеческий облик. Зеркало над дверью было повернуто в сторону шумных соседей-китайцев из дома напротив, чтобы злые духи отправлялись к ним.
Вроде самую малость повернуто, но все понятно без слов.
Сестры простояли у ворот, кажется, целую вечность и все это время едва слышно спорили, кто из них должен позвонить в дверь. Минь и Хюен сказали, чтобы звонила Маи, потому что технически родственницы не общались столько лет из-за нее. Это ведь она заставила их выбирать, на чьей они стороне! Маи сказала, что в дверь должна позвонить Хюен, потому что она младшая, а младших не принято ни в чем обвинять. Хюен сказала, пусть звонит Минь: она средняя, посредник, и на нее мать точно не рассердится.
Спор разгорался, железная дверь скрипнула, и на крыльцо вышел старик. Неровной походкой он спустился в сад с железной корзинкой и садовыми ножницами в руке, что-то мурлыкая себе под нос. Сестры зашикали друг на дружку, подозрительно наблюдая, как старик срезает базилик, мяту, петрушку и зеленый лук и складывает в корзинку свежесобранные лимоны.
— Это еще кто такой? — шепнула Маи Нгуен.
— Может, соцработник? — предположила Хюен. — Или друг пришел ее проведать.
— Может, она все-таки родила сына? — с легкой горечью в голосе пошутила Маи Нгуен.
— Станет ли кто-то на старости лет по доброй воле заботиться о старухе-вьетнамке? Тем более вьетнамец, — бросила Минь Фам. — Дружить сейчас никто не умеет. Мне вон даже собственная дочь не перезванивает, а я того и гляди помру. Уже в могилу сойду, месяца три пройдет, и тогда она, может, перезвонит, если у нее будет время…
— А нечего было баловать ее с самого рождения, — злорадствовала Маи Нгуен.
— Ой, кто бы говорил! Сколько вы с Присциллой не разговариваете? Год, не меньше! Видать, ей до смерти надоело, что из нее лепят идеальную дочь. Одними ярлыками сыт не будешь, — зашипела в ответ Минь Фам. — Веришь ты или нет, но не в деньгах счастье.
— Джойс и правда чудаковатая, да? — буркнула Хюен Лам.
— Так только бедные говорят, — сказала Маи Нгуен, задрав голову. — И выпускники государственных вузов. Ты хочешь, чтобы твои дочери плакали в «тойоте» или в «лексусе»?
— Джойс училась в одном из лучших государственных вузов мира! — Минь Фам приготовилась достать меч из чертогов разума.
— Замолчите, вы обе! — рявкнула Хюен Лам, сердитая на сестер за то, что их попытка помириться с матерью так бездарно провалилась. — Кто-то должен позвонить.
Все трое, как завороженные, наблюдали за стариком: он зашаркал к дому и беззвучно закрыл за собой дверь.
— Думаете, они… пара? Не может быть, правда же? Не слишком ли скоро она забыла отца? — прошептала Минь Фам. Тут ее вдруг будто сбило с ног, она схватилась за колено, чтобы устоять, и поморщилась от боли.
Маи Нгуен подозрительно поглядела на Минь Фам.
— Что это с тобой? Корчишься, как сегодня в ресторане…
— Она овдовела лет пятьдесят назад. Может, и правда вышла замуж второй раз? — шепнула Хюен Лам. — Сколько, по-твоему, она должна была ждать? Пока в гроб не ляжет? Хотя в другой-то жизни могла бы и получше вариант найти…
И опять они так увлеклись перепалкой, что не заметили, как дверь дома снова открылась, но на этот раз на порог вышла их мать, матриарх Ли Зыонг, львица. Опершись на трость, она глядела, как ее львята ругаются. Белые волосы были собраны в тугой пучок на макушке. Родинка на правой щеке, ее изюминка, была хорошо видна на солнце, как будто это третий глаз, который много чего повидал в жизни.
Дома у матери Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам сели рядком на диван с таким виноватым видом, как будто их застукали за воровством конфет. Маи разглядывала мать, отмечая, что за последние пару десятков лет та позволила времени взять над собой верх. Маи узнала фамильную подвеску в форме Будды из темного нефрита у матери на шее. Это был необыкновенный нефрит — с переходами от темно-пурпурного к темно-зеленому. Она ни разу не видела мать без этой подвески. Женщины семьи Зыонг передавали ее по наследству из поколения в поколение, и никто не знал, откуда она взялась.
Появился тот старик, которого они видели на улице, принес набор для чайной церемонии и чайник кипятка. Он поставил поднос перед гостьями, расставил чашечки полукругом и полил, чтобы очистить. Вода просочилась в прорези на деревянном подносе, как дождевые потоки в ливневку. Сестры, с почтением склонив головы, наблюдали, как он кладет листья в чайник, заливает кипятком и сливает первый пролив, потом повторяет все то же самое, пока вода не станет прозрачной. Затем он раздал чашечки гостьям и хозяйке. Каждая осторожно приняла чашечку у него из рук, он улыбнулся и поднял свою. У него во рту недоставало зубов, и Маи невольно подумала об отце — живым она его не помнила. Остались только обрывочные воспоминания, например, как он улыбается ей точно таким же щербатым ртом. Как бы сложилась их жизнь, будь отец жив? Может, они бы не рассорились?
— Кам он, тю, — поблагодарила старика Маи, глотнув чаю.
— Не трудись, — ответила Ли Зыонг. — Он не говорит по-вьетнамски. Он китаец.
— Ну дела! — охнула Хюен. — И зачем он пришел?
— Бао — мой жених, — невозмутимо ответила мать. — В нашем возрасте важно, чтобы кто-то был рядом. Скоро вы это поймете. Тем более что наши неблагодарные дети нас бросили. Мы с ним играем в китайские шашки и смотрим телевизор. А большего нам и не надо. — Старик улыбнулся еще шире и помахал сестрам, разинувшим рты от удивления.
— Как же вы… разговариваете? — осторожно спросила Маи, глядя то на мать, то на Бао.
— Нам ни к чему общаться, а чтобы переключить канал или сказать, что проголодался, большого ума не надо.
— Как вы познакомились? — робко спросила Минь, как будто не хотела знать ответ.
— В храме. У нас общие друзья. — Ли Зыонг безмятежно потягивала чай, хотя ее голос приобрел предостерегающий тон, чтобы дочери не задавали слишком много вопросов.
— У вас… все серьезно? — с искренним любопытством спросила Хюен. Она поставила чашечку и глядела на Бао, как будто он животное из зоопарка, переодетое в белую футболку, шелковые пижамные брюки и тапочки.
— Посерьезнее, чем тот факт, что вы слетелись ко мне, как стая стервятников, м-м? Приехали забрать, что осталось от вашего наследства? — спросила Ли Зыонг, буравя глазами каждую из дочерей.
Они поерзали на диване. Пусть они давно не девочки, а все равно в присутствии матери чувствовали себя маленькими. Как будто снова оказались в своем домишке на юге Вьетнама, как будто они опять дети и спорят о том, чей черед ехать в город на велосипеде.
— Мы к тебе не за деньгами пришли, ме. — Маи прокашлялась. — Мы пришли помириться. Хотим провести с тобой отведенное тебе время, понимаешь? Пока не поздно.
Ли Зыонг вздохнула и поглядела на дочерей, их теперь не узнать. Маи мнительная. Минь тихоня. Хюен упрямица.
— Я здорова, если вас это интересует.
— Ты была у врача? Когда ты последний раз проходила полный осмотр? — выпалила Минь, стараясь унять подступающую боль в груди. Она сглотнула.
— Чтобы я еще и врачам платила? Не говори ерунды! Все со мной хорошо.
— Ме, я была на Гавайях, у тетушки Хюа. Линь Хюа, — дрожащим голосом заговорила Маи. — Она… она сказала, в этом году нас, нашу семью, ждет одна смерть. Она посоветовала мне помириться с сестрами и с матерью, пока не поздно.
Повисло молчание, все взгляды устремились на Ли Зыонг, как будто ждали, что ее вот-вот убьет ударом молнии. Все, кроме взгляда Бао — он задремал в кресле и посапывал, запрокинув голову и разинув рот. Ли Зыонг и глазом не моргнула, услышав предсказание. Она даже нисколечко не удивилась.
— Может, умрет одна из вас? — спросила она как ни в чем не бывало. Маи и Хюен принялись возражать, мол, кому еще помирать, как не ей. Логично же! Возраст все-таки. Минь сидела тихо, опустив глаза.
— Что насчет твоей другой сестры, Ким? Тебе гавайская женщина и с ней помириться велела? — поинтересовалась Ли Зыонг, словно они разговорились в очереди в магазине, а не решали, кто первым сыграет в ящик, как будто это какая-то зловещая салонная игра. Ли Зыонг ничего не забывала и не прощала обиды. Она, как сейчас, помнила день, когда ее старшая дочь Ким Зыонг воскресла из мертвых и вернулась к ней, а три другие дочери приняли сестру так, будто она чума, от которой нужно поскорее избавиться.
— Ты с ней тоже помиришься? И с двумя ее дочерями? Они ведь твои племянницы.
— Технически они дальние родственники, — заговорила Минь, но тут же осеклась, поймав угрожающий взгляд Хюен.
Младшая дочь резко встала с дивана, опустилась на колени перед матерью и низко ей поклонилась.
— Ме, мы пришли помириться с тобой. Если для этого придется помириться с Ким и ее дочерями, мы готовы.
Маи загоготала и всплеснула руками.
— Ну ты даешь, Хюен! Встань! Нас всех турнули из дома в Санта-Ане из-за этой женщины. Дом был на мое имя, а перешел Ким и ее дочерям. Мне пришлось выйти за Тханя ради этого дома! И мои же дочери оказались на улице…
— ДОВОЛЬНО! — закричала Ли Зыонг, ударив тростью в пол. — Опять вы за старое! Я еще тогда вам все объяснила и от своих слов не откажусь. Я не знала, что Ким выжила, и потому поклялась сделать все, что смогу, только бы искупить свою вину перед ней за то, что оставила ее. Я не такая, как моя мать, — я не брошу дочерей. И вы называете себя матерями?
Она вдруг пошатнулась, ноги подкосились. Бао тут же проснулся, подскочил к ней и подхватил, чтобы она не упала. Слова им были ни к чему — их нужда друг в друге стала для них тем общим языком, которым они владели в совершенстве.
— Ме, тебе плохо? — вскрикнула Хюен и кинулась к матери. Минь встрепенулась, схватила подушку и подложила ей под спину. Бао и две сестры забегали и засуетились вокруг Ли Зыонг: удобно ли ей? Не принести ли воды? Голова не кружится? Минь огляделась в поисках Маи. Старшая сестра не сдвинулась с места. По выражению ее лица было не понять, о чем она думает, но та самая толстая вена сбоку на шее проступила опять, и Минь побелела как смерть, когда вена запульсировала.
— Чой ой, — прошептала Минь. — Только не это!
Ли Зыонг быстро оправилась от дурноты и оттолкнула руку Бао. Он неистово обмахивал ее пальмовым листом. Она подняла глаза и поглядела на старшую дочь, та сидела без движения и вся дымилась от упрямства, как поле боя после бомбардировки.
— Ты ради этого приехала? Проверить, не ошиблась ли твоя гадалка? — едко спросила мать. — Хотела своими глазами увидеть, что в этом году умру я, да?
Маи сложила руки на коленях и уставилась на мать — мать, которая стала чужой. Их взгляды встретились, и у обеих возник один и тот же вопрос: кто эта женщина? Знают ли они друг друга вообще? Может, их нарочно свела судьба, поместив на орбиту друг дружки?
— Ты всегда любила Ким больше меня, да, ме? Она твоя старшая, а не я, — спокойно сказала Маи.
Хюен и Минь притихли, не поднимая глаз. Они молчали, как в тот день, когда мать насильно выдала Маи замуж. Молчали, как в тот день, когда она отняла дом у Маи и отдала его Ким.
— Не драматизируй. Что ты за размазня? — сказала Ли Зыонг. — При чем тут любовь? Есть вещи поважнее. Я научила всех своих дочерей выживать. Никого из вас не бросила. В отличие от моей матери. Это вы меня бросили.
— Как нам все вернуть, ме? — тихо спросила Минь.
Маи встала, закинула поддельную «Луи Вюиттон» на плечо и набросила на голову шелковый платок:
— Даже не думай, Минь. Возвращать нечего. Не понимаю, чего я так старалась? Наша мать никогда не изменится. Камень не согнуть, и она не согнется.
Сестры упрашивали не говорить ерунды и сесть, но Маи прошла мимо матери, не сказав больше ни слова. Она знала: мать не будет ее останавливать.
— Не уходи, — взмолилась Минь. — Давай не будем горячиться. Ты же сама сказала, пока не поздно.
— Вернись! — упрашивала Хюен. — Я хочу, чтобы мы все опять стали семьей.
— Пусть идет, — без единой эмоции сказала Ли Зыонг. — Она всегда делала только то, что хотела. Родилась упрямой и глупой, упрямой и умрет.
— Ме! — отчаявшись, воскликнула Минь. — Вы обе хороши!
Маи промолчала и не остановилась. Она миновала семейный алтарь, где одна на другую накладывались черно-белые фотографии их предков — одни женщины, так много женщин! Женщины с такими же густыми черными волосами, как у нее в молодости. Женщины, чья кровь текла в жилах у Маи и трех ее дочерей, проклятая кровь, с грехами их матерей и матерей их матерей. И все потому, что давным-давно одна вьетнамка влюбилась и сбежала в Камбоджу, чтобы хоть немного пожить для себя.
Второй раз в жизни на глазах у Ли Зыонг Маи повернулась к ней спиной, и мать не знала, вернется ли она. Как и в прошлый раз, Ли Зыонг не стала ее догонять и упрашивать — что толку? Упрямство Маи унаследовала от матери. Ли Зыонг услышала, как старшая дочь хлопнула дверью, потом дверь хлопнула еще дважды — Минь и Хюен ушли следом за сестрой.
В доме опять стало тихо, в точности как было до появления дочерей. За последние десять лет Ли Зыонг наслушалась тишины. По правде говоря, тишина была ее главной спутницей.
Солнце село за дом, Бао, шаркая, ушел к себе в комнату готовиться ко сну, и Ли Зыонг осталась одна в полутемной гостиной. Она сидела там, пока темнота не поглотила все вокруг. Она думала обо всем, что выяснилось за время короткой встречи с дочерями. Может, она опять напрасно погорячилась? Но в итоге она решила, что все произошло так, как и должно было. Все всегда происходит как должно. Она твердо это знала, потому что ее гадалка никогда не ошибается.
На алтаре предков догорали благовония, их огарки гасли, и она позволила затхлому запаху задержаться в трещинках ее дома. Она поднесла руку к груди и привычным движением потрогала нефритового Будду в ожидании знака; камень был не прохладный, как всегда, а едва теплый, и она поняла — время почти пришло. Почти.