Присцилла Нгуен всегда доверяла цифрам, только они никогда не врут. В поисках собственного пути в жизни ее мать обращалась к алтарю предков, к ясновидящим и старым вьетнамским преданиям, а Присцилла — к непреложным истинам, например, ее успокаивало знание о том, что число пи бесконечно, а три точки составляют набор данных.

Присцилла равнодушно смотрела из окна углового кабинета на Саут-Лейк Юнион, когда пиликнуло оповещение на телефоне. На сегодня у них с Марком забронирован столик в тайском ресторане в центре города. Она ненавидит ездить в центр — через мост, на другой берег озера Вашингтон, но Марк очень любит тот район, потому что «ты же знаешь, там лучшая азиатская кухня во всем Сиэтле». Присцилла выдавливала из себя улыбку всякий раз, когда он произносил эти слова. Ту же обезоруживающую улыбку, какой одаривала венчурных капиталистов на заседаниях советов директоров, куда ходила целый год в поисках финансирования для своего стартапа. Это была нейтральная улыбка. Осторожная.

В дверь постучали, вошла ее помощница Грейс.

— Прис, есть минутка?

— Да! Что случилось? — Присцилла все так же смотрела в окно. Яхты скользили по воде. Интересно, куда они направляются?

— Два вопроса. Первый: сегодня заступает практикантка в отдел ИИ, Лили Лыонг, из Университета Вашингтона. Вы с ней не родственники? Что-то такое говорилось на одном из этапов собеседования.

Присцилла с любопытством поглядела на помощницу.

— Вроде того. Мы с ней дальние родственницы, двоюродные сестры по маме, кажется. Ситуация неловкая, конечно. Проследи, пожалуйста, чтобы у нее было все, что нужно. А какой второй вопрос?

— Не стреляй в гонца. Звонила твоя мама, оставила десять сообщений.

— Моя… мама? — безучастно переспросила Присцилла, как будто не поверила своим ушам, развернулась на стуле и посмотрела на Грейс в упор.

Помощница кивнула:

— Это, конечно, не мое дело, но когда вы с ней общались в последний раз? Мне показалось, она сама не своя.

Присцилла открыла рот, но тут же закрыла его, потому что поняла: она не помнит. Числа, даты, события, расписания у нее в голове сменяли друг друга, как ячейки на перекидном табло.

— Может, год назад, — пробормотала она тихонько, чтобы Грейс не услышала. Ее обуревали стыд, потрясение и облегчение. — Что за сообщения?

Грейс помедлила, а потом, волнуясь, зачитала текст, записанный на нескольких стикерах. Одно сообщение было хуже другого:

— Несколько раз спросила, жива ли ты вообще. Назвала тебя неблагодарной дочерью, потому что ты до сих пор ей не перезвонила. Потом оставила еще одно сообщение с просьбой перестать носить вьетнамки, потому что от них развивается рак. Перезвонила и потребовала не рвать с Марком, иначе ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Есть еще, я могу прочитать и их тоже… — Она осеклась, помахав стопкой стикеров, как белым флагом. Только бы не попасть между молотом и наковальней.

От последнего сообщения у Присциллы все тело закололо иголками. Она вспомнила, почему не разговаривала с матерью почти год. Ей до смерти надоело выслушивать, почему Марк ей не пара; хотелось даже поскорее выйти за него, и вот тогда-то мать поймет, что не права! Присцилла вздохнула и опять поглядела на воду, представляя, как нежится на пляже где-нибудь на Бали. Они с матерью постоянно ссорятся. Ни разу она не сказала Присцилле, что гордится ею или что любит.

— Ты объяснила ей, что все утро у меня были совещания? — спросила Присцилла механическим, как у робота, голосом. Инстинкты старшей дочери из азиатской семьи одержали над ней верх, хотя всю свою жизнь она подавляла их.

— Она потребовала доказательств, поэтому я отправила ей скриншот твоего календаря, но она стала звонить в перерывах. — Грейс помедлила. — Тон у нее был серьезный. Как будто у нее ЧП.

— Вечно у нее какое-нибудь ЧП, — буркнула Присцилла, а хотелось орать в подушку.

Ее передернуло от детских воспоминаний: мать частенько ругалась с продавцами в продуктовом магазине, потому что они отказывались принимать ее купоны с истекшим сроком годности, и просила Присциллу объяснить им по-английски, что они обязаны принять купоны, потому что у нее ЧП!

Когда они виделись в последний раз дома у матери в округе Ориндж, между ними произошла настоящая словесная пикировка. Кухонный остров единственной линией обороны разделял двух упрямиц с одинаковыми глазами и густыми волосами. Мать яростно кромсала фрукты, а Присцилла мерила комнату шагами, то и дело прихлебывая из третьего по счету бокала красного вина. Из старенького телевизора с антенной, обмотанной фольгой, фоном ревела китайская мыльная опера на исторический сюжет.

Ругались, как обычно, из-за Марка. Присцилла с тремя ступенями высшего образования против матери, еле-еле окончившей школу. Дочь пыталась отвечать по-вьетнамски, который знала на уровне третьего класса, и как будто опять стала маленькой девочкой.

— Почему ты до сих пор живешь с этим белым? — орала мать. — Сама понимаешь, он тебе не пара!

— Ты совсем не знаешь Марка! Не знаешь, что он за человек! Ты всю жизнь указываешь, с кем мне быть. С вьетнамцами встречаться нельзя, с белыми нельзя, с черными — опять нельзя! Тот слишком бедный, этот слишком старый! Да тебя послушать — мне вообще никто не пара! При этом ты ждешь — ждешь! — что я выйду замуж и рожу детей! — голосила в ответ Присцилла. — Марк хороший человек. Мы поддерживаем друг друга. Он понимает, чем я зарабатываю на жизнь, я понимаю, чем занимается он. Мы любим друг друга!

— Глупости! В браке не бывает любви! — отрезала мать. — Наша семья проклята! Глупая дочь — мое проклятие!

— Я не ты, ме[6]. Какое счастье, что я — не ты! — Из Присциллы лезли гадкие слова, и она не могла их удержать. Глотнула еще вина, капли побежали по подбородку, ну вылитая злодейка. Зубы наверняка окрасились, вино ударило в голову, и ею овладело неудержимое желание посильнее задеть мать. — То, что в матери мне досталась ты, — вот настоящее проклятье!

Что-то грохнуло и покатилось. Мать уронила тарелку с фруктами, но лицо не выдало ее чувств. Она не бросилась поднимать фрукты. Присцилла ждала, что мать что-нибудь скажет или сделает. Но та молча повернулась к плите и помешала свинину на сковородке, и стало ясно: мать ни за что не будет извиняться. Присцилла с силой опустила бокал на остров и случайно разбила его, красное вино расплескалось по черным и белым плиткам на полу. Она машинально сделала шаг навстречу, хотела, как всегда, попросить прощения первой. Вдруг что-то страшно хрустнуло, и ногу пронзила острая боль. Она посмотрела вниз. Осколки. Присцилла оглядела кухню. Пятна от фруктов, ее кровь и вино перемешались, где что — не отличить. Как речная вода в устье смешивается с морской. Но они с матерью — не река и не море, им никогда не сойтись.

На экране главные герои китайского сериала целовались под дождем, играл гучжэн; мать так и стояла к ней спиной. Место пореза онемело, сердце тоже. Присцилла проглотила извинения.

Она выбежала из дома, чувствуя, как подступает паника. Расхаживая туда-сюда по дорожке возле дома, она достала телефон и позвонила Марку, он ответил сразу же. В груди стало тесно, и она почувствовала облегчение. Марк — ее опора. Если бы мать только знала, каким он бывает в такие моменты! То и дело всхлипывая в трубку, Присцилла рассказала ему, что произошло. Как хорошо снова заговорить по-английски! Какая в этом свобода! Присцилла почувствовала себя собой, а не материнской проекцией. Она — Присцилла Нгуен, старшая дочь, выпускница Уортонской школы бизнеса Калифорнийского университета, генеральный директор собственной компании. Марк не перебивал, не велел успокоиться, не давал плохих советов и не учил жизни. Он молча купил ей билет на ближайший рейс до Сиэтла. Для него она была Присциллой Нгуен, женщиной, вынужденной прятаться за разными масками в зависимости от того, с кем она говорит, и он любил ее, хоть и успел повидать все ее маски.

Это было год назад.

— Присцилла? — вкрадчиво окликнула ее Грейс, вернув в реальность. — Передать что-нибудь твоей маме?

Присцилла вздохнула. Ей не хотелось ничего знать об очередном ЧП. Она ужасно устала ругаться. Она обязательно перезвонит матери. Когда-нибудь потом.

— Нет.

* * *

Марк и Присцилла выехали в ресторан каждый на своей «Тесле». Она ушла с работы пораньше, чтобы не стоять в пробках по пути на восточный берег. Он написал, что опоздает — застрял на работе, аврал, отдали в продакшн плохой код, теперь разгребать.

Полчаса спустя Присцилла в который раз отогнала назойливого официанта и отправила очередное сообщение Марку, чтобы узнать, где он. Марк не ответил, и у нее разыгралось воображение: вот Безос лично увольняет его или Марк попадает в страшную аварию. Она открыла приложение посмотреть, нет ли на дороге аварий, из-за которых могли образоваться пробки. Дороги были свободные.

Марк приехал на час позже. Он не спеша зашел в зал, румяный от холода. На лице ребяческая улыбка. Давно он так не улыбался, наверное, с самого начала их отношений. Он снял пальто и шапку, из-под которой показались рыжие волосы — его изюминка, чмокнул Присциллу в щеку и сел за стол как ни в чем не бывало.

Присцилла держалась, чтобы не повысить голос. Марк даже не извинился.

— Ты приехал на час позже. Почему ты не ответил на сообщение?

— Пришлось задержаться на работе, я же предупредил. — Его тягучий британский акцент, как ириска, обволакивал оправдания. Марк едва взглянул на меню, осмотрелся и подозвал официантку, даже не уточнив, готова ли Присцилла сделать заказ. — Когда ты написала, я был за рулем.

— Ага. Я сижу тут больше часа, — сладким-пресладким голосом ответила Присцилла, одарив его той самой улыбкой. Она не стала спрашивать, почему он не записал голосовое. Сдержалась. Не могла позволить себе ругаться с Марком на этом этапе их отношений — они вместе уже больше трех лет. У размолвки с матерью был неприятный побочный эффект: Присцилла перестала общаться и с младшими сестрами. У нее не осталось никого, кроме Марка. В какой-то момент она начала бояться — вдруг он тоже ее бросит?

— Ты же знаешь, какое движение в Сиэтле, особенно от Саут-Лейк Юнион на восточный берег! На Мерсер-стрит вообще лучше не соваться — все стоит! — Он рассмеялся, и она тоже выдавила из себя смешок, потому что знала — он не попросит прощения, как бы она ни ждала.

К ним подошла официантка, юная тайка, и спросила, готовы ли они заказать.

— Насколько острым вы можете сделать као сой? — спросил Марк, как бы между прочим просканировав официантку взглядом. Присцилла заметила, как блестят его глаза, и поежилась. Сейчас начнется.

— На пять звезд.

— Сделайте на шесть. — Марк подмигнул. — По-олимпийски острым.

— Уверены? — Официантка подняла одну бровь, оглядывая его веснушчатое лицо. Белые мужчины любят повыставляться и обычно заказывают блюда поострее.

— Вы из Таиланда? Там родились? — Марк не уступал ей в подозрительности, как будто официантка сама ничего не понимает в азиатской кухне. — Или здесь?

Присцилла лягнула бы его под столом, да только ее накрыла такая волна испанского стыда, что не пошевелиться. Ноги будто зажало между камнями, и с каждым рывком вода все прибывала. В последнее время Марк вел себя так, что вода уже доходила Присцилле до шеи, и если она продолжит барахтаться, то останется только одно: позволить океану поглотить ее целиком. В глубине души Присцилла была готова навсегда уйти в черную глубину, особенно когда Марк вытворял что-нибудь подобное. Она чувствовала полнейшее одиночество, хотя ее партнер вот он, сидит напротив.

— Я живу здесь с трех лет, — ответила официантка, уперев одну руку в бок и скептически глядя на Марка сверху вниз. — Моя семья из Ратчабури.

— Из Ратчабури! — воскликнул Марк. Подозрительность сменилась облегчением оттого, что у них все же нашлось что-то общее, как будто бы он тоже из Ратчабури. — После окончания университета я жил в Бангкоке. Лучшие годы моей жизни! Кто бы мог подумать, что мальчишка из-под Шеффилда, который вырос среди овец, окажется в Юго-Восточной Азии среди слонов?

Глаза официантки потухли; как же ей надоело выслушивать признания белых мужчин в любви к Юго-Восточной Азии, как будто они доверяют ей свою тайну! Девушка перевела взгляд на Присциллу и спросила, что будет она. Присцилла, превозмогая неловкость, заказала лапшу пад си ю с тофу, две с половиной звезды остроты. Она почувствовала на себе взгляд Марка.

— Иногда мне кажется, я больший азиат, чем моя девушка, честное слово! — шутливо сказал он, протянув меню официантке.

Та многозначительно посмотрела на Присциллу, примирительно улыбнулась Марку и ушла. Присцилла вздрогнула, тревога пробежала по телу с головы до туфель с красной подошвой. Во взгляде официантки отчетливо читалось осуждение. Или жалость, мол, как тебя угораздило связаться с этой посредственностью?

Ответить на это Присцилле нечего. И матери сказать тоже нечего. Ни одна, ни другая не знают, что на самом деле творится в ее жизни. Марк нужен ей.

Больше у нее никого нет.

— Мне нужно в туалет, я мигом. — Марк встал и чмокнул ее в макушку, коснувшись губами густых черных волос. Она улыбнулась ему той же ослепительной улыбкой, какой улыбалась вот уже три года их отношений. Осмотрелась, сосчитала, сколько азиаток пришли в ресторан с белыми парнями, и опять почувствовала ту же неловкость и стыд.

У нее не было ответов ни официантке, ни матери, ни себе.

У Марка несколько раз пиликнул смартфон, экран подсветился. Сначала Присцилла не обратила внимания, но оповещения все приходили и приходили. Она потянулась за телефоном, чтобы отключить звук, и увидела уведомления от одного и того же человека. Она с любопытством взяла телефон в руки, и сердце остановилось при виде азиатской фамилии: Марку писала некая Мэгги Чен. Присцилла читала сообщения на домашнем экране, руки задрожали — семейное проклятье опять повернуло к ней свою уродливую голову. Она похолодела. Вот и железобетонное доказательство того, что цифры, которым Присцилла доверяла даже в отношениях, не бьются. Вообще не бьются.

«Спасибо, что задержался, и за коктейль тоже спасибо!»

«Ты самый классный парень в нашей команде, правда»

«Такое чувство, что ты меня понимаешь»

«Крч, я классно провела время»

«Может, повторим?»

«Или даже поужинаем как-нибудь?;)»

«Чмоки»

Марку нравились азиатки. Присцилла всегда это знала, но не хотела смотреть правде в глаза. Когда они познакомились, Марк рассказал ей о своей личной жизни и любовных победах: китаянки, японки, кореянки, вьетнамки, филиппинки и тайки. Она догадывалась, что ему мало интересны азиатки, выросшие не в Азии — «с ними сложнее». Особенно с американками. Но Присцилла закрывала глаза на все его рассуждения, потому что отчаянно хотела жить жизнь, в которой ей есть место. Ей надоело ставить собеседников в неловкое положение, если ее просили рассказать о семье или о планах на День матери. Хотелось закатывать вечеринки, пить ведра коктейлей за поздним завтраком и уезжать куда-нибудь на выходные. Но чем больше она притворялась, что так и живет с Марком, тем более недосягаемой становилась жизнь ее мечты.

Присцилле не суждено жить нормально.

Вот он, тот самый момент, когда нужно найти в себе силы и выйти из этих отношений. Шансы стать такой же, как мать, очень велики, хотя всю жизнь Присцилла старалась этого избежать. Она всегда поступала правильно и прорабатывала все возможные сценарии, чтобы быть уверенной на сто процентов: она точно не будет сидеть одна в людном ресторане и читать игривые сообщения от молоденькой азиатки в телефоне своего белого парня.

Присцилла натужно засмеялась, не выпуская смартфон Марка из рук. Она продолжала терзать себя, перечитывая сообщения от Мэгги Чен опять и опять; представляла, как выглядит эта Мэгги Чен. Молодая, гибкая, жизнерадостная, красивая, стройная, но главное — с ней легко. Все-таки правду говорят: дуриан от своего дерева недалеко падает. Брак испортил жизнь ее матери, а она испортила жизнь дочерям, сделав им прививку от привязанности к безопасной любви, какую трудно распознать, когда ты проклята. Присцилла быстренько прикинула: с учетом ее возраста, карьерного роста и сильного желания в ближайшем будущем обзавестись семьей, если бросить Марка сейчас, шансы на замужество довольно малы и, вероятнее всего, она опять останется без секса и перспектив в Сиэтле. Она теперь, как говорится, «сложная женщина», и ее лучшие годы позади.

Присцилла положила телефон на прежнее место и натянула на лицо все ту же улыбку, как будто ее ничего не беспокоит. Как когда парни на улице сально пялились на нее и здоровались — «Ни хао!» — а она не морщила нос, не орала, не огрызалась и даже не говорила, что на самом деле о них думает: «Я не китаянка, осел! И вообще, отвали!» Она молчала. Всегда молчала. Потому что все было просто замечательно!

Той ночью у Присциллы с Марком был секс. К большому удивлению и радости Марка, она была сверху. Он кончил, перевернулся на бок, и вскоре Присцилла осталась наедине с его храпом. Она лежала в постели голая и глядела в потолок. Тогда она начала называть про себя все цифры числа пи, какие помнила, в надежде дойти до бесконечности.