Запах хлорки и дешевого кофе в пластиковом стаканчике. Спасительный, до боли родной аромат. В последние годы в этих стенах мне было проще дышать, чем дома.

Здесь все логично: есть протокол, есть диагноз, есть жизнь и смерть.

Все черное и белое. Никаких полутонов.

Я стою перед зеркалом в сестринской и стягиваю водолазку с высоким воротом, который тщательно скрывал красноватые синяки на шее.

Надеваю свежестиранную форму насыщенно-бордового цвета.

Волосы привычным движением скручиваю в тугой пучок и фиксирую шпильками под медицинскую шапочку. Ни одна прядь не должна выбиваться.

Поправляю бейджик на груди: «Елена Викторовна Соколова. Старшая медицинская сестра хирургического отделения».

Вообще, моя основная работа — это графики дежурств, отчеты, кураторство младшего мед. персонала, а также контроль за сейфом с сильнодействующими препаратами.

Но в нашей больнице вечный кадровый голод.

Девочки уходят в декрет или на больничный, увольняются из-за копеечных зарплат, и в экстренных ситуациях мне часто приходится вставать к столу в качестве операционной сестры.

В дверь заглядывает кудрявая голова Оксаны, новенькой медсестры-практикантки. Глаза у девчонки круглые от паники.

— Лена Викторовна, вы переоделись? Там это… скорая звонила. Везут тяжелого. ДТП на кольцевой, парень, множественные переломы, открытая рана живота. Минут через семь будут, а у нас опять в оперблоке рук не хватает! Света на другом этаже на аппендэктомии…

— Поняла, Оксан. Не паникуй, — я мгновенно задвигаю свой личный домашний ад в самый дальний угол сознания. Включается профессиональный автопилот. — Я встану к столу. Разворачивайте вторую шоковую в приемном. Капельницы с физраствором наготове, кровь первой отрицательной заказала?

— Заказала, — кивает девушка. — А кто у нас дежурный хирург? Петр Ильич же на конференции…

— Значит, новый будет. Заведующий говорил, что сегодня заступает кто-то из краевой. Тимур… Сергеевич, кажется.

Где-то на улице уже воет сирена скорой помощи.

Я выхожу в коридор, навстречу суете приемного покоя.

Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением. Каталка, суета фельдшеров, крики, алая кровь на белых простынях.

— Падение давления! Пульс нитевидный! — кричит фельдшер, передавая нам окровавленное месиво, которое еще недавно было человеком.

— Во вторую шоковую, быстро! — командую я, перехватывая ручку каталки.

Мы вкатываем пациента в реанимационную. И тут двери за спиной с грохотом распахиваются — в помещение быстрым, уверенным шагом входит мужчина.

Высокий. Широкие плечи обтянуты темно-синей хирургической робой, под тонкой тканью угадывается мощная, тренированная в спортзале мускулатура. На лице — ни капли паники, только холодная сосредоточенность.

— Что у нас? — его голос, глубокий и властный, моментально вселяет уверенность, что на самом деле ничего страшного не приключилось.

Я оборачиваюсь и на секунду замираю.

У него острые скулы, заметная небритость, которая почему-то выглядит не как признак похмелья, а дизайнерское решение его личного стилиста. Но главное — глаза. Насыщенно-карие, почти черные, цвета горячего горького шоколада.

Он бросает на меня короткий, пронзительный взгляд и словно сканирует рентгеном.

— ДТП, открытая травма живота, подозрение на разрыв селезенки, перелом таза, — чеканю я, возвращаясь в реальность.

— Давление? — рявкает он, склоняясь над пациентом и быстро пальпируя живот.

— Восемьдесят на сорок. Падает.

— В операционную. Живо. Я вскрываю. Вы со мной, Соколова, — читает мою фамилию на бейдже. — И вызовите анестезиолога.

Мы переводим пациента в оперблок.

Начинается привычный, строгий ритуал. Мы с Тимуром Сергеевичем стоим у глубоких раковин в предоперационной. Молча, методично намыливаем руки до самых локтей. Смываем, держа кисти поднятыми вверх, чтобы вода стекала к локтям.

Санитарки помогают нам облачиться в стерильные одноразовые халаты, завязывая тесемки на спине. Натягивают латексные перчатки так, чтобы они плотно закрывали манжеты.

Пациент уже под анестезией. Я встаю напротив врача.

Яркий, безжалостный свет бестеневых ламп бьет по глазам.

— Скальпель, — негромко командует Тимур Сергеевич.

И я вкладываю тяжелую металлическую рукоятку точно в его раскрытую ладонь.