Отгулы пролетели очень быстро, наступила пятница — мой рабочий день.

Я вхожу в двери больницы с таким чувством, словно возвращаюсь в единственное безопасное укрытие на земле.

Работает безотказный механизм: стоит надеть бордовый костюм старшей медсестры и заколоть волосы в пучок, как домашний ад сжимается до размеров крошечной точки где-то на периферии сознания.

Нехватка денег, угрозы мужа, недовольно поджатые губы матери, теснота старой детской комнаты в ее квартире — все это остается за порогом отделения.

До обеда я кручусь как белка в колесе.

Проверяю ночные журналы, пересчитываю ампулы в сейфе с препаратами, ругаюсь с аптекой из-за недопоставленных бинтов и отчитываю практикантку за ошибки в фамилиях и неразборчивый почерк в карточках.

Эта рутина заземляет. Возвращает мне контроль над собственной жизнью.

С Тимуром Сергеевичем мы пересекаемся пару раз в коридорах. Он ведет себя строго профессионально, раздавая указания дежурным врачам, но каждый раз, проходя мимо стойки, я ловлю на себе его внимательный взгляд.

Он словно без слов спрашивает: Ты как? Держишься?

И я отвечаю ему мысленно: Держусь.

После обеда по скорой привозят тяжелого пациента с язвой и перитонитом. Счет идет на минуты.

— Соколова, в операционную. Ассистируете мне, — бросает Тимур на ходу, даже не глядя на других медсестер.

И снова этот кровавый, выверенный до миллиметра танец под бестеневыми лампами. Я подаю зажимы, скальпели и тампоны, угадывая его движения. Мы работаем как единый, слаженный механизм.

Рядом с ним я чувствую себя не измотанной бытом женщиной, а первоклассным специалистом.

Когда все заканчивается, и пациент отправляется в реанимацию, мы остаемся в предоперационной вдвоем. Сбросив перчатки и маски, моем руки у глубоких раковин.

Тимур закрывает кран локтем, вытягивает бумажное полотенце и, вытирая ладони, поворачивается ко мне.

— Как вы, Лена? Все в порядке? — его голос звучит тише обычного, в нем проскальзывают теплые нотки.

— Могло быть и лучше, Тимур Сергеевич. Но я справлюсь, — отвечаю я, избегая смотреть ему в глаза.

Он комкает полотенце, бросает в урну и чуть склоняет голову.

— У нас сегодня не суточное дежурство, смена заканчивается в семь. Я предлагаю перекусить в кафе через дорогу, когда освободимся. Выглядите так, словно со вчерашнего утра ничего не ели.

Приглашение сбивает меня с толку. Я замираю с поднятыми руками, с которых капает вода.

— Спасибо... но нет. Я не могу, — качаю головой, чувствуя укол вины за отказ. — Мне нужно к дочери. И к маме. У нас сейчас... сложный период.

Тимур не настаивает. Просто кивает, принимая мой ответ, и выходит из предоперационной.

Вечер подкрадывается незаметно.

В семь ноль-ноль я передаю смену, переодеваюсь, накидываю легкую куртку и выхожу из здания больницы.

Майские сумерки опускаются на город, зажигая желтые фонари вдоль аллеи. Воздух прохладный, пахнет влажным асфальтом и сиренью.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами перед возвращением в мамину квартиру.

И тут от скамейки у входа отделяется темный силуэт.

— Ленка.

Сердце ухает куда-то в желудок. Я сразу узнаю голос мужа.

Он нагоняет меня и преграждает путь.

От него разит перегаром так сильно, что меня начинает мутить. Глаза Игоря лихорадочно блестят, куртка расстегнута настежь.

— Ты что удумала, дрянь?! — шипит он. — Разводиться?! Совсем страх потеряла?!

Как будто для него это новость…

Видимо, уведомление с Госуслуг дошло до адресата, и алкоголь сорвал последние тормоза.

— Я тебе уже все сказала, — отступаю, оглядываясь по сторонам. На крыльце никого нет, только вдалеке курит санитар. — Уйди с дороги, Игорь. Ты пьян.

— Я не дам тебе развод! Слышишь?! — он вдруг делает резкий выпад и грубо хватает меня за обе руки выше локтей. Его пальцы больно впиваются в синяки, оставленные им же несколько дней назад. — Ты моя жена! Ты никуда не пойдешь!

— Пусти! Мне больно! — я пытаюсь вырваться, но безрезультатно.

— Свободной решила стать? К мамочке сбежала?! Я тебя сейчас живо на место поставлю!

— Игорь, прекрати, на нас люди смотрят!