Кухню дома Баратт наполняет запах воскресного обеда a la Puglia[11]. Подливка бурлит на плите несколько часов и порождает симфонию ароматов: нотки сливочного масла, нежного базилика и свежего чеснока оттеняют насыщенную томатную основу. Маринару мы заготавливаем всей семьей из свежих помидоров, выращенных собственноручно. Каждый год в августе кузины стекаются в наш дом с урожаем и стеклянными банками и варят соус на плите в подвале. У каждой семьи на берегу озера особый рецепт. Подливка сразу покажет своих.
В сотейнике томятся аккуратные тефтельки ручной работы, свиные ребрышки, куриные бедра с хрустящей корочкой и острые колбаски. Мясо на ребрышках уже такое нежное, что отстает от кости при помешивании. Perfetto! Бабуля Би любила погрызть косточку, оставляя мясо для других, — быть может, сегодня я тоже так сделаю в память о ней. На задней конфорке высокая металлическая кастрюля с кипящей подсоленной водой ждет равиоли. На медленном огне под крышкой в оливковом масле тушится рапини[12]. В духовке стоит противень фаршированных артишоков, приготовленных утром на пару и укрытых слоем промасленных хлебных крошек со свежими травами и стружкой пармиджано реджано — половина круга привезена из самой Пармы и занимает в холодильнике как раз половину полки. Я фотографирую все это изобилие и выкладываю с тэгом #моремаринары. Глядишь, получи дзиа Джузеппина возможность постить свои воскресные обеды в Инсту, она бы не была такой угрюмой.
— Мам, а мы сколько гостей ждем?
Мама гладит бабушкину итальянскую кружевную скатерть на обеденном столе в соседней комнате. Серия «Аббатства Даунтон», где слуги утюжили полотно прямо на столе, стала для нас настоящим откровением. С тех пор мы тоже обходимся в этом случае без гладильной доски.
— А сколько у нас равиоли? — раздается в ответ громкий выкрик.
— Сначала ты ответь.
— Я накрываю на четырнадцать персон.
Утюг отправляется остывать на тумбочку. Взяв стопку парадных фарфоровых тарелок («Леди Карлайл» с розово-золотой каймой), мама расставляет их на столе. Она прибавляет звук и, пританцовывая под хиты Джима Кроче, выкладывает полотняные салфетки и серебряные приборы ровненько, как на картинке. Предчувствует ли она, что это мой последний воскресный обед с ними? Пока рапини доходит, я присаживаюсь рядом, беру телефон и описываю момент, когда решилась на глобальные изменения.
На набережной реки Гудзон в Хобокене стояли высокие деревья с густыми зелеными кронами. Их листья трепетали на ветру как перышки, а позади на том берегу серебрились небоскребы Манхэттена. Комья облаков на сером небе были такими же белыми, как невысокие пенные гребни реки, несущейся к океану.
— Этот вид никогда не надоест. — Облокотясь на ограждение, дядя Луи любовался очертаниями Нью-Йорка, будто давней возлюбленной, по-прежнему сохранившей и красоту, и чувства. — Только красивее становится. Города как женщины. Если представить Нью-Йорк женщиной, то осенью это Софи Лорен. Летом — Клаудия Кардинале. Весной — Джульетта Мазина. А зимой — Кэй Баллард, повязавшая платок.
— Встретимся после обеда.
— Куда идешь?
— Хочу прогуляться, подышать.
Но это ложь. Я впервые вру дяде Луи.
— А я схожу в «Рокко» за кальцоне[13]. Тебе взять?
— Не откажусь.
— Ты отлично поработала. До встречи через час.
Мы с дядей только что сдали мраморный стенной фонтан во дворе жилого комплекса «Ривервью». Заканчивать работу было грустно, потому что я прикипела душой к этому району.
Приехавшие в 1920 году из Италии мужчины Каподимонте сперва жили именно в Хобокене, это уже потом они продвинулись дальше по побережью и основали семейное дело. Женщины — прабабушка и бабушка (которая была тогда совсем малышкой) — переселились в США в 1936-м, когда прадед выслал деньги на дорогу. Они бросили все в Карраре и отплыли в спешке, спасаясь от надвигающейся войны. Быть может, образ Хобокена как убежища у меня в крови. Здесь на сияющем фоне Манхэттена жили наши мечты.
Швейцар крутанул дверь, будто колесо Фортуны. Риелтор, Маргарита Картенья, была в черном брючном костюме, на ее шее на золотой цепочке висели очки.
— Мисс Баратта? Я могу показать вам две студии. Предпочтительнее вид на двор или на реку?
— Лучше бы на реку.
Миссис Картенья явно удивилась:
— Я думала, вы захотите любоваться фонтаном.
Сделав эскиз, подобрав материалы, обсудив все с каменщиком, сантехником и электриком и проследив за реализацией проекта, я двигаюсь дальше. Фонтан во дворе комплекса великолепен, но смотреть на него каждый день мне ни к чему.
Мы вышли из лифта на 17-м этаже. Миссис Картенья открыла дверь квартиры номер 17C и пропустила меня вперед. Квартира в форме буквы «L» стояла совершенно пустой — ничего, кроме окон и света. Мы были так высоко, что до облаков, казалось, можно дотянуться рукой.
— Свободных квартир с одной спальней сейчас нет, но, по-моему, студии просторнее. И если честно, стенные шкафы в них даже больше…
Она говорила без передышки, но я различала ее слова все хуже, пока осматривала квартиру, цокая каблуками по паркету. Миссис Картенья как могла расхваливала кухонный уголок и туалет, но мне было все равно. Я распахнула дверь балкончика и вышла. Небо! Воздух! Свет! Осенний холод пустил по телу дрожь. Но я стояла и зачарованно смотрела, как белый сухогруз медленно движется по зеленой реке к морю.
Сзади подошла миссис Картенья:
— Это еще листья не пожелтели! Отсюда они будто лоскутки золотистого бархата. — Она оперлась на перила, окинула взглядом реку Гудзон и тяжело вздохнула. — Сейчас самое время вселяться в квартиру мечты, потому что после рождения детей с балконом придется попрощаться в первую очередь. Только одиночки снимают жилье, где есть балкон.
Здорово, что миссис Картенья сама догадалась, что я одиночка. Не пришлось объясняться, землистый цвет лица меня выдал. Наверное, я так долго жила в полутьме, что на свету просто расцвела, и это не укрылось от ее глаз. И я еще верила, что могу принимать взвешенные решения, а сама охотно спряталась в подвале, будто сломанный прибор, ни на что больше не годный? Я напомнила себе, что вернулась домой не просто так: родителям нужна была помощь. Пока шел развод и я разваливалась, родители разваливались физически. Маме заменили коленный сустав, папе сделали операцию на плечевом. Я должна была служить им опорой. Они даже верили, что уход за ними отвлечет меня от «неурядиц». Ах, если бы…
По примеру риелторши я тоже облокотилась на перила и высунулась подальше.
— У меня есть карта желаний. Я взяла вырезки из самых разных журналов про дизайн интерьера и сделала коллаж. Тут все совсем как там. Я видела себя близко к небу, высоко над деревьями. Как здесь. Разве что у меня на картинке была роскошная ванна, но и без ванной ничего.
— Она есть. — Миссис Картенья помахала пальцем перед моим лицом, хитро улыбаясь, а потом указала вверх: — На крыше джакузи и бассейн. Я покажу. Все удобства. И парковка. Вы водите машину?
— Она сломалась.
— Не страшно. Станция вниз по улице. Электричка домчит куда угодно.
— Куда угодно я как раз и хочу.
Мы вернулись в комнату. С улицы не доносилось ни звука. Я смогу спать не под свист дренажного насоса, гул осушителя воздуха и топот родителей наверху. У меня будет много книг и диван с узором «пейсли» в сочетании кораллового, павлиново-зеленого и индиго. А стены? Оттенок яичной скорлупы с добавлением пары капель кобальта синего для легкого намека на небо Италии.
— Можно попросить управляющего перекрасить стены в любой цвет. — Риелторша будто прочитала мои мысли.
Впервые в жизни выбор за мной. Конфетно-лиловый для стен нашей общей детской заказала Конни. Сделать потолок подвала желточно-желтым, никого не спрашивая, решил отец. Наверное, у него просто осталась краска с того лета в 80-х, когда он разметил бордюр у дома, чтобы слетающиеся на пляж бездельники думали, что там нельзя парковаться. И даже в браке я уступила право выбора цветовой гаммы Бобби, согласившись на его любимые белый с бежевым, серебристый и черный. Я притворялась, что мне нравится эта мужская палитра, но на деле квартира казалась мне коробкой бритвенных лезвий.
— Прямо в любой цвет? — переспросила я с недоверием. — Правда, что ли?
— Надеюсь, равиоли хватит на всех, — говорит мама, заглядывая на кухню.
Я аж подпрыгиваю.
— Ох, прости, что напугала. Ты будто мыслями где-то далеко.
— Да нет. Ответственный по подливке на месте, — уверяю я ее, откладывая телефон и возвращаясь к плите. Но это ложь. Я и правда перенеслась в Хобокен, в ту высотную новостройку, и медленно размешивала мартини для себя одной. Нужно всего лишь внести залог — и прощай, подвал.
— Газ-то укрути, — с улыбкой советует она. — Не зря говорят, что подгоревшую подливку не спасешь. Можно только выкинуть и начать заново.
Вряд ли мама когда-либо говорила мне что-то более мудрое. Так и есть. Испортишь — придется начинать с нуля, будь то маринара или собственная жизнь.
— Если равиоли мало, есть запас на экстренный случай. Я в «Петрини» брала.
В небольшой сковородке на сливочном масле обжариваются чесночные стрелки. Я помешиваю и смотрю, как они приобретают глянец.
— Следи внимательней. — Мать заглядывает через мое плечо, перед тем как взять с кухонного стола хрустальную вазу с подсолнухами и унести в столовую. — Нет ничего хуже горелого чеснока.
— Пара вещей найдется, — бормочу я себе под нос. Выключив конфорку и отставив чеснок в сторону, я отправляюсь в гараж. Там стоит промышленный холодильник, и когда я открываю верхнюю створку, в лицо мне бьет холодное облако. Белая дымка рассеивается, и я сразу вижу фамилию бывшего мужа. «Мясная лавка Биланчи» — написано на пакетах мороженой говядины. Любопытно (а то и немного странно?), что родители остались его постоянными клиентами даже после нашего развода. Я не рассчитывала, конечно, что они ради меня станут вегетарианцами, но можно было мясо и в супермаркете покупать.
Равиоли лежат, где и положено экстренному запасу. Гелевая подушечка для коленного ортеза из Центра специализированной хирургической помощи в Нью-Йорке покоится рядом на пакете с двумя дюжинами куриных грудок. Будто у нас убежище на случай вторжения канадцев. Надеюсь, захватчики из Торонто придут со своей маринарой. Ведь там живут в том числе и папины кузены из Апулии.
— Можешь разлить напитки? — еле слышно говорит мама, когда я вхожу в столовую с пачкой равиоли. — Папа в душе, а тут дядя с тетей уже заявились. — На ее лице появляется недовольная гримаса.
— Ну и ничего страшного, — успокаивающе шепчу я в ответ.
Когда что-то идет не по-маминому, разыгрывается буря и кому-то в семье приходится брать на себя роль героя, который подавит ее в зачатке. Приготовление обеда для большой компании нервирует маму вплоть до паники, но она все равно зовет гостей. Зачем, я не понимаю, я вообще плохо ее понимаю. Она рисует себе сценарии катастроф, с которыми не сможет справиться, и психует. Вместо того чтобы учесть пределы своих возможностей, она притворяется, что может все. Мы худо-бедно научились жить с ее завышенными ожиданиями. Успокаивать маму надо сразу, до того, как она сама себе выдернет чеку и взорвется, как граната, а нам придется подавать с крекерами паштет из ее гнева в качестве закуски.
— Мам. Не нагнетай. Сходи подкрась губы. Я всем налью.
— Что бы я делала без своей Джузеппиночки! — восклицает она и отправляется наверх.
— Давно не виделись, — встречает меня шуткой дядя Луи, сидящий на диванчике за кухонным столом.
— С начальником проблем нет?
Дядя Луи переводит взгляд на жену:
— Что скажешь, Лил? У нас с тобой нет проблем?
Тетя Лил уютно устроилась рядом на том же диванчике. Я целую ее в щеку. На тетином лице ни единой морщинки, хоть ей и семьдесят шесть. «Бездетных видно сразу, — любит говорить мама, — как и женщин, желающих скрыть, что они на пару лет старше мужа». Но я о тете Лил так не думаю. Она очень сильная. Как раз хорошо знает границы своих возможностей и не лезет из кожи вон, лишь бы кому-то угодить. Тетя Лил себя ценит даже в общении с семьей мужа.
— От тебя, как всегда, чудесно пахнет! — говорю я тете.
— Этот парфюм называется «Втридорога», — язвит дядя Луи.
— Это «Уайт даймондс» от Элизабет Тейлор, — поправляет его тетя Лил.
Одета она просто: темно-синий велюровый спортивный костюм и кроссовки на платформе, помогающие ей пересечь отметку в 150 сантиметров. Зато короткая стрижка со светлым мелированием совсем свежая. Руки, шея и уши сплошь в бриллиантах, как у Бейонсе. Самых настоящих. И ради них тете даже не пришлось прыгать в толпу зрителей в ковбойской шляпе и расшитом кристаллами боди, ей вообще не пришлось выходить из дома.
— Ну что, ребятки, по «Хайболу Баратт»? — предлагаю я, смешиваю в двух высоких стаканах джин, имбирный эль и немного «Дюбонне», добавляю в изобилии лед и украшаю бортики лимонной кожурой.
— Хорошо, что вы пришли пораньше! — притворно радуется мама. — Давайте, что ли, в гостиной выпьем? Культурно чтоб.
— В другой раз, сестричка. Все самое интересное творится в кухне.
Дядя Луи высоко поднимает стакан, а потом делает глоток. Мама ставит на стол поднос с пармезаном, салями и таралли[14] и берет с верха стопки две тисненые салфетки с надписью «Не пей много — дурачком станешь».
— Присядь, Филли. Чувствуй себя как дома. А выпечка чья?
— Я сама пекла таралли, — отвечает мама, разглаживая руками скатерть в красную клетку. — Ничего?
Вместо ответа дядя Луи здоровается с отцом:
— А вот и ты!
Папа вплывает в кухню в облаке одеколона «Аква Велва», волосы его зализаны назад, будто у школьника в первый день учебного года.
— Как поживаешь, Лил?
— Потихоньку, Джо.
— Тебе налить, пап?
— Не откажусь.
Папа опускается в полукресло во главе стола. Он всегда там сидит: на диване ему неудобно, а от обычных стульев стреляет в бедро.
— Какие новости?
Дядя Луи бросает взгляд на меня и, прежде чем я успеваю его остановить, объявляет:
— Мы с Джесс едем в Италию. В командировку. Лил остается. Она без своих сериалов не проживет, а я не знаю, ловит ли там спутниковое телевидение.
— Сериалы и записать можно, — вставляет тетя Лил. — Просто настроения нет. Осенью хочется залечь в берлогу.
Тетя обхватывает себя руками, словно мерзнет даже в кухонной жаре, я же горю, будто тифозная.
Мама хлопает в ладоши:
— Мы с папой тоже поедем! Берлога не для нас!
— Мы едем по делу и… — начинает было дядя Луи, но мама перебивает его:
— Позовем Конни и Джо! И детей пусть берут, пока они маленькие и могут пропускать учебу без последствий. Будем останавливаться в мини-гостиничках. А можно поехать в круиз по Средиземноморью! Я видела предложения для всей семьи. Хочешь сидеть на корабле — сиди! Хочешь сойти на берег и все осмотреть — сходи! Семейное возвращение к итальянским корням! Я всегда об этом мечтала. Даже кинозвезды стекаются на родину! Лоррейн Бракко купила дом в Сицилии. Стэнли Туччи устроил кулинарное путешествие по всей стране. Италия в тренде! На что еще тратить соцпособие? Жизнь коротка.
— Вас никто не звал.
Со всех сторон на меня устремляются подозрительные взгляды. Может, родные думают, что я пьяна (женщинам Монте и Баратта случалось выпивать в процессе приготовления воскресного обеда)? Да и пусть! Эта поездка — мое итальянское приключение и ничье больше! Уж слишком она важна. Если выбирать самое пугающее словосочетание, это будет не «внезапная турбулентность», «несчастный случай» или «обвисшая кожа». Это будет «семейная поездка».
— Вот, значит, как, — бормочет мать, кладя руки на колени.
— Я не шучу.
В кухне воцаряется мертвая тишина. Единственные звуки — бульканье подливки.
— Мы никого не берем. Я еду в Италию впервые. Она только моя.
В одной руке у меня шумовка, в другой — сервировочная вилка, я воинственно сжимаю их.
— Господи, да это страна, она общая! — уязвленно протестует мать.
— В другой раз. Мы едем в командировку. Слоняться по магазинам и туристическим местам будет некогда. Правда, дядя Луи?
Голос дрожит. Мне нужно подкрепление. Дядя дает знак опустить мое кухонное оружие и приходит на помощь:
— Переговоры с поставщиками — страшное дело. Лучше нам с Джесс поехать пока одним. Это все только ради фирмы, много с чем нужно разобраться.
— Хорошо, хорошо, не поедем мы, — отмахивается мама. — Настолько в лоб мне еще не отказывали. Я думала, с семьей веселее будет.
Филомена Каподимонте-Баратта — черная стрела. Ее густые темные брови ничуть не менее выразительны, чем прямой нос и полные губы. Она не поддалась моде в 70-х, не выщипала их в ниточку, и теперь, в пожилом возрасте, это играет ей на руку. С ними мама выглядит молодо, даже когда забывает вовремя сходить в салон «Мона Лиза» закрасить седину и ее волосы начинают напоминать мрамор «неро маркина», черный с белыми прожилками.
— Филли, мы с Джесс там все разведаем, а потом можно будет уже и всей семьей ехать. Увидишь ты Италию, обещаю. Но пока что у нас миссия на двоих.
К счастью, в этот момент в дом входят Конни, ее муж и три дочки, отвлекая на себя всеобщее внимание.
— А вот и Домингесы! Давайте разувайтесь! — кричит мама им из кухни, а потом тихо цедит в мою сторону: — Думаешь, обрадуется твоя сестра, что ты собралась в Италию без них? Что-то я сомневаюсь.
Я бросаю на дядю Луи взгляд, полный отчаяния. Он делает движение пальцами, будто разглаживает пласт теста. «Не глотай наживку, Джесс. Не надо».
— Боже, как трудно собрать трех девчонок на воскресный обед! — возвещает Конни, впархивая в кухню в простых, но элегантных бежевых брюках и шелковой блузке; даже после трех родов живот у сестры впалый, как ямка, которую мы делаем в горке муки на мраморной разделочной доске, когда готовим тесто на пасту. — Мам, ты святая. Не знаю, как ты справилась.
— Через силу, врать не буду.
Мама отхлебывает коктейль. Конни по очереди целует всех в щеку. Ее идеально выпрямленные темно-русые волосы ниспадают на плечи, и ни одна прядь не выбивается. Диего жмет руку отцу и целует мать. Муж Конни высок и строен. У него небольшой нос и кустистые брови, а очки такие, что в них он кажется профессором, хотя на самом деле работает в сфере финансов.
— Спасибо за приглашение! — говорит он. — Девочки, поздоровайтесь с nonna и nonno, zio Луи и zia Лил.
Алекса, Алисия и Эбби могли бы сойти за тройняшек, хотя на самом деле погодки, младшей восемь. У них карие глаза и буйные темные кудряшки, как у меня.
— И тетю Джесс не забудьте, — напоминает Диего дочерям.
— Только к плите не подходите, я сама подойду!
— Это в нее у вас такие волосы, — добавляет он.
— Простите уж, — ласково говорю я и, присев, обнимаю всех трех девчонок сразу.
Конни зыркает на меня.
— Да мы обожаем кудряшки, ведь правда? Это Господь, посылая мне с небес дочек, наградил их завитушками, как у лент на подарках. Вы мои подарочки!
— Я не хотела обидеть. Люблю своих племяшек-кудряшек! — говорю я, прижимая их к себе.
Папа подносит тарелку:
— Берите таралли!
— Подсолить бы немного, — жуя, тактично замечает Диего, — а текстура идеальна.
— Диего, ты почти что итальянец, — заключает мама.
— Почему не говорят, что итальянцы почти что колумбийцы? Послушать итальянцев, они лучше всех, — смеется Диего.
— Так и есть, — отвечает с улыбкой дядя Луи.
Пока пикировка не продолжилась, я вручаю Диего коктейль. Пусть сгладит острые углы — отношениям большой семьи шлифовки и полировки нужно не меньше, чем мрамору. Конни и Диего женаты уже двенадцать лет, а он все еще будто на испытательном сроке. Так уж в нашей семье обстоят дела с новой родней. Породнился — будь готов, что примут тебя не скоро, если ты, конечно, не Бобби Биланча, самый завидный жених Лейк-Комо.
Диего поднимает бокал:
— За итальянцев!
Диего управляет небольшим хедж-фондом и когда-нибудь обязательно разбогатеет, вот тогда-то его слова в этом доме будут иметь вес.
— Мы на месте, мам! — слышится от входной двери голос моего брата. Уж его мнение всегда на вес золота. Брат не снимает лакированных туфель фирмы «Тод», пусть дома так не принято, но ему можно. Его жена Кэти, дизайнер интерьеров с большой буквы, и их двое детей чинно разуваются и выстраивают обувь в рядок под банкеткой.
— Начинай варить равиоли, — распоряжается мама. — Твой брат уже здесь.
Открой НАСА звезду жарче и ярче солнца, об этом вряд ли объявили бы так же торжественно, как она возвещает о прибытии Джозефа Баратты-младшего.
Джо, как всегда, в пиджаке и галстуке, в последний раз он носил что-то другое, когда играл за бейсбольную команду школы Святой Розы. Внешностью брат пошел в Монте: большой прямой нос, пухлые губы и холодные карие глаза. У его невысокой подтянутой жены Кэти глаза ярко-голубые, на носу россыпь веснушек, волосы огненно-рыжие. Их сын и дочь — парочка горящих спичек. Эти рыжеволосые голубоглазки ничуть не похожи ни на брата, ни на кого из нашей семьи.
— Тебя как звать? Вроде Раттиган? — спрашивает дядя Луи залезшего на диванчик рядом с ним сына Джо.
— Рафферти, — хихикает мой семилетний племяш.
— Ну а ты кто? — указывает дядя Луи на выглядывающую из-за спины Кэти шестилетнюю девочку.
— Это моя сестра! — кричит Рафферти. — Она боится.
— Зовут ее, кажись, Макдугал? — серьезным голосом спрашивает дядя Луи.
— Маккензи! — хором отвечают дети.
— В семье Кэти это традиционное имя, — сердито поясняет Джо.
— Да шучу я, Джоуи, не кипятись. Просто ищу итальянские корни. Но с твоими ребятами, пока найдешь, вилкой до некрополя этрусков докопаться можно.
Кэти спешит на помощь мужу:
— Зачем копать, дядя Луи? Наши дети — Баратты, итальянские корни читаются в фамилии.
— И то верно, — добродушно соглашается дядя. — Вы уж простите. В мои времена итальянских детей называли в честь давно умерших родственников. Такая была традиция. А вы даете имена в честь ирландских пабов. Прогресс налицо.
Я ставлю на стол поднос кростини[15]. Со всех сторон сразу тянутся руки, будто мы играем в блэкджек в Вегасе и наступило время делать ставки. Вскоре дети всей кучей несутся к двери подвала, распахивают ее и бегут вниз.
— Не трогайте ничего! — кричит мама им вслед. — Там полно электроприборов и провода торчат!
— Да нормально все будет, — успокаиваю я маму. Значит, детям играть небезопасно, а мне жить в помещении с повышенным риском удара током вполне можно?
— Ладно, отставим шутки. Кэти, Джо, у вас славные дети. После обеда я их позабавлю, — говорит дядя Луи. — Монеток захватил.
— Сейчас детям монетки не интересны, Лу, — укоряет его тетя Лил. — У них есть видеоигры и айфоны.
— Смартфон фокусы не покажет! — И дядя Луи достает блестящий четвертак из уха тети Лил.
Дети поднимаются обратно. В руках Алексы, высоко поднятых над головой, моя карта желаний.
— Тетя Джесс, что это такое?
Вся семья оборачивается посмотреть на мою доску с журнальными вырезками и воодушевляющими словами. Мама прищуривается.
— Что там за сапог?
— Уже Италию не узнаешь, сестра? — говорит дядя Луи.
— Это карта желаний, — срывающимся голосом отвечаю я. Для человека, который зарабатывает рисованием, эта попытка осмыслить свою жизнь в коллаже выглядит жалко. Я раскрыта. Я у всех на виду.
— Алекса, копаться в тетиных вещах некрасиво. Положи где взяла, — отчитывает дочку Конни. Девочка чуть не плачет.
— Ничего страшного, Алекса. Потом научу, как такую сделать.
Я выуживаю равиоли из кипятка и выкладываю их на блюдо.
— Что за карта такая? — любопытствует мама.
Раз уж все вопреки моим желаниям увидели карту, можно и признаться, что я ищу просветления, хотя это дело личное.
— Задание на визуализацию. От психотерапевта.
— От кого?! — вскрикивает мать.
— Мама, психотерапевты полезны, — говорит Кэти.
Диего кивает:
— Смотря какой специалист, конечно. Но если он коллажи задает, значит, подходит творчески.
— Она. Мой врач — женщина. Общаемся по Сети.
Я поливаю равиоли маринарой. Мама промокает лоб салфеткой.
— Ты изливаешь свои проблемы незнакомцам в Сети? Почему не отцу Белейнишу? Он рядом. Почему бы с ним не поговорить?
— Не пойду я к священнику!
— Каких только печалей они не выслушивали, — встревает папа.
— Мою не выслушивали.
— Священник хотя бы денег не берет.
— Вряд ли дело в деньгах. Все совсем плохо, Джесс? — заботливо спрашивает брат.
На помощь мне приходит сестра:
— А что, хорошая затея. Джесс нелегко пришлось. Иногда как раз полезнее взгляд со стороны, от незнакомца, который не опознает тебя среди подозреваемых, если что.
— Спасибо, Конни.
Сестра всегда за сохранение душевного здоровья. После рождения Алексы она ходила в камеру сенсорной депривации. Но мои проблемы никакими солевыми ваннами не решишь. Семья ничего обо мне не знает.
— Доска доской, а Джесс собирается в Италию с Луи и никого больше не берет, — объявляет мама.
— Съездим еще. Италия никуда не денется.
— Не понимаю, чем мы провинились.
Я взглядом умоляю Конни переключить маму, пока я не вышла из себя.
— А я полностью за, — вставляет сестра. — Джесс никогда не была в Италии. И всю жизнь о ней мечтала. Когда мы делили комнату в детстве, над кроватью Джесс висела карта Италии, а на шкафу — постер итальянской сборной по футболу. Ты хоть раз футбол-то смотрела?
Я мотаю головой:
— Просто футболисты были красавчиками.
— Постеры по разным причинам вешают, — дипломатично заключает дядя Луи. — У меня в кабинете раньше висел портрет актрисы Лони Андерсон.
— Но я заставила его снять, — подмигивает тетя Лил.
Конни продолжает:
— Джесс отучилась на специалиста по итальянской культуре. Но даже по обмену не выезжала. Пора уже. Пусть летит.
Я остервенело натираю пармиджано реджано сверху на равиоли.
— Обед готов! Прошу к столу.
Вся семья рассаживается. Кроме меня, конечно, ведь я не только повариха, но и официантка. Отец занимает место во главе стола. Я ставлю равиоли в центр и кладу сервировочную ложку рядом с Конни. Беру с бокового столика блюдо рапини, чтобы тоже предложить гостям. Мама поднимается со стула:
— Чем помочь?
— Ничем, я справлюсь.
У дальнего конца стола забираются на сиденья дети.
— Разве не здорово, что дети уже выросли и сидят со всеми? — восторгается мама. — Малыши, конечно, сладкие, но эти высокие стульчики… Как же я была счастлива, когда выставила наши на распродажу старья в школе Святой Розы.
— Думаю, вы поторопились, — подает голос Диего.
— У тебя новости, Конни? — с надеждой спрашивает мама.
— Нет. Можно даже не ждать.
— От нас тоже новостей не будет. Больше никогда, — машет рукой Кэти, сидящая напротив.
— А вдруг ребенок появится у Джесс? — высказывает предположение Диего. — Так что всю эту пластиковую фигню лучше оставить. Пригодится еще.
Тетя Лил спешит выручить меня:
— Джесс, тебе помочь на кухне?
— Даже не думай, Лил. Сиди, — улыбается мама. — Сегодня бенефис Джузеппины.
Я выдавливаю улыбку.
— Рада отвечать за воскресный обед, как zia Джузеппина.
Дядя Луи вилкой разделяет нежную подушечку равиоли пополам. Прикрыв глаза, пробует кусочек.
— Джесс, ты похожа на zia Джузеппину лишь в одном. Всегда вкусно готовишь подливку.
— Уметь готовить неплохо. Но есть вещи поважнее. Надеюсь, все мои дети и внуки унаследуют хотя бы каплю истовой тетиной веры. У нее были строгие нравственные принципы.
С этими словами мама выпрямляется, как акробаты в основании пирамиды, удерживающие над собой на стульях всю свою семью.
— Носить ее имя и готовить по ее рецептам — большая честь. Нет ничего важнее семьи, — говорю я, раскладывая детям еду.
— Что-то нас я на твоей карте желаний не видела, — еле слышно бормочет мама.
Папа бросается мне на помощь:
— Артишоки просто восторг! Хлебных крошек ровно сколько нужно.
— Спасибо, пап.
— Ты столько сил вложила. Я это ценю. У тебя ведь работа есть и свои дела.
— Вношу посильный вклад. Вы ведь с меня за проживание не берете.
— С родной-то дочери? — встревает мама.
— Не переживайте, скоро подвал можно будет сдать. Я ищу квартиру.
Мама опускает вилку:
— Квартиру? Где?
— В Хобокене.
— В Хобокене?! Монте сбежали из этой дыры, как только хоть немного встали на ноги. Зачем туда возвращаться?
— Филли, это всего в часе езды, — вступается за меня папа.
— Выбор остается за Джесс. Ей уже за тридцать, — добавляет Конни.
— Не труби только об этом на всю округу. Часики-то тикают.
— А мне Хобокен нравится, — подмигивает дядя Луи.
— Хобокен — это не выбор! Это приговор! — беснуется мама.
Отец переглядывается с дядей Луи и тетей Лил. Как бы я ни старалась спасти положение, чека выдернута. Секреты вырвались наружу. Пусть и только три. Италия, Хобокен и занятия с психотерапевтом поданы к столу горячими, как мясное ассорти. Мои решения рассмотрят, наколют и сожрут, как тефтели, ребрышки и куриные бедра.
— Уезжаешь, значит, доча? — говорит папа с грустью.
Я никогда не рассказываю семье заранее ничего важного, потому что мой выбор, как правило, осуждают. Но всего за один сеанс доктор Шэрон преподала мне важный урок: ну и пусть. Утаивать необязательно. Можно отпустить свои тайны, как связку красных шариков к солнцу, и пусть себе летят, ведь главное высказать правду, а куда ее занесет — не наша забота. Скорей бы первое ноября.
— Выходит, уже все решила. И когда переезд? — интересуется мама дрожащим голосом.
— При первой же возможности.
— Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, — брюзжит мама.
Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:
— Хобокен очень изменился. Там красиво.
— И супермаркеты, говорят, хорошие, — поддерживает меня сестра. — Очень даже приятный город.
— Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.
Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.
— Зови детей, милая, — просит мама.
— Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.
— Расскажите про поездку-то. — Кэти раскалывает грецкий орех. — Что на повестке дня, дядя Луи?
— Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?
— Не знаю, это было до нашей встречи.
— Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.
— Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.
— Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.
— Да ты одержим, дядя Луи, — улыбается Конни, передавая мужу сливки. — Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.
— Это прекрасно, — закатывает глаза Диего. — Думаю, все дело в том, что у них нет детей.
В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.
— Мы бы порадовались, будь у нас малыш, — раздается тихий голос тети Лил, — но небеса не послали нам его.
— Я не хотел обидеть. Мне жаль, — искренне извиняется Диего.
— Ну так вот, — возвращается к своему рассказу дядя Луи, — когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.
— Еще в беготне за юбками попрактиковался, — язвительно добавляет тетя Лил, — цеплял девушек своим ломаным итальянским.
— Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? — спрашивает мама.
— Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, — подмигивает мне дядя Луи.
— Мы с Кэти помоем посуду за тебя, — с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.
— Спасибо вам.
Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.
— Ты сама готовила? — спрашивает дядя Луи, съев кусочек. — Амаретто ровно сколько нужно — пропитался, но не размок. — Он откладывает вилку и обращается к Конни: — Зови детей! Пришло время волшебства!
— Только чур не учить их итальянским ругательствам! — оборачивается Конни по пути во двор.
— Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.
— Нашел способ! — возмущается мать. — Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!
— Лу, сделай как просит Конни, — уговаривает мужа тетя Лил. — Это ее дети.
Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.
— Кому четвертак? — С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.
— И мне, и мне! — нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.
Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:
— Дядя Луи заболел?
Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.
Отец резко встает и задвигает стул.
— Что с тобой, Лу? — верещит тетя Лил. — Лу!
— Мам, проводи тетю Лил в гостиную, — без тени волнения распоряжается Джо. — Срочно все на выход. В гостиную.
Диего подталкивает к дверям Конни, Кэти и детей. Впервые за весь вечер племянники притихли. Зато тетя Лил отчаянно рыдает и выкрикивает имя мужа. Наконец маме удается вывести ее из комнаты. Джо тыкает пальцем в экран телефона:
— Я звоню в «скорую».
— Лу, ты как? — спрашивает папа, пытаясь вернуть дядю Луи в нормальное положение.
Ответа нет. Дядя Луи смотрит в пустоту стеклянными глазами.
Довольно скоро прибывают парамедики. Конни провожает их в столовую. Двое, совсем молодые, чуть за двадцать. Встав на колени, они проверяют пульс и дыхание дяди Луи. Входят еще два человека с разным оборудованием и в считаные секунды поднимают дядю на каталку. Один из них спокойным голосом объясняет пациенту, что происходит, но вряд ли тот что-то слышит. Лицо дяди Луи приобрело такой же серый цвет, как пестрый терраццо, который он положил в столовой в 1992 году.
Страшно взволнованная мама подталкивает меня к входной двери, вслед за каталкой.
— Будь с ним, — велит она. — Я поеду за вами вместе с Лил. Она в истерике.