Я снимаю защитную каску и вешаю ее на крючок на выходе из карьера Мауро Лафортеццы, а взамен надеваю вынутую из рюкзака бейсболку. Мартовское солнце припекает, зато на горе дует свежий ветерок. Рукава куртки я завязываю на поясе. Рядом появляется Фарра. Ее студенты рассаживаются в фургоне, чтобы ехать обратно. Фарра тоже вешает каску на крючок.
— Мауро зовет нас на обед к своей матери, — говорит Фарра. — Не отказывайся. Готовит она потрясающе.
— Заходите ко мне! — машет нам рукой Мауро.
Первые три месяца этого года ушли на отрисовку новых проектов для Мауро. Я рада любой возможности оказаться в горах, в карьере. Ровные белые срезы и территория карьера, сплошь покрытая мраморной пылью, создают впечатление чистого листа — неудивительно, что здесь так легко думается. Дыша полной грудью на вершине горы, я чувствую, как обретаю свое предназначение.
Неделю назад я ездила в Бергамо в рамках проекта по реставрации, а Анджело в это время впервые с начала года приехал в Каррару навестить мать. Когда я вернулась, синьора Страцца сообщила мне о визите сына. Она совсем как Бейб Биланча. Имея намерения свести меня со своим сыном, синьора Страцца не давит, просто держит меня в курсе его перемещений и действий. Но замыслы синьоры Страццы не имеют значения: совершенно очевидно, что Анджело Страцца потерял ко мне всякий интерес.
Он не ответил ни на одно мое сообщение. Я посылала ему всякие статьи о музейных экспонатах, ничего личного. Мне не хватает наших разговоров. Видимо, во мне есть что-то от горнорабочего, я тоже люблю копать глубоко, а мужчина едва ли станет мне напарником в этом деле. Ну, значит, на данном этапе моей жизни романтика не к месту. Работы полно. Да и с семейным бизнесом я еще не разобралась. Детектив Камповилья известил меня по электронной почте, что скоро можно ждать окончательного решения по «Стильному гангстеру».
Вслед за Мауро и Фаррой я поднимаюсь в горку к бытовке с табличкой «UFFICIO». Внутри расположен центр управления всем карьером. Позади письменного стола Мауро светится интерактивная доска с перечнем бригад. Шкафы ломятся от бумаг, учетные журналы лежат стопками прямо на полу, а небольшой стол весь завален фотографиями. Мы с Фаррой присаживаемся за длинным столом для совещаний.
— Мне еще надо переговорить с бригадиром. Скоро вернусь и поедем обедать, — говорит Мауро и уходит.
Я встаю и пытаюсь пробраться от длинного стола к письменному через свалку на полу.
— Мауро нужен помощник, — шутливо говорю я. — Тут столько снимков. Прямо история карьера в фотографиях.
Я перебираю снимки. Есть те, где Мауро в молодости, когда еще был горнорабочим. Есть более поздняя, где ему вручают награду. Вот он мальчишкой сидит на барже у причала в Авенце. А вот отдыхает с женой и детьми на озере Гарда. В дальней части стола несколько совсем старых фотографий. Я беру в руки черно-белый снимок в серебристой рамочке. Сердце начинает колотиться.
— Все хорошо? — спрашивает Фарра, подходя ко мне.
— Я знаю этого человека, — говорю я, протягивая ей фото в рамочке.
Фарра внимательно разглядывает фото.
— Тут даже лицо разглядеть трудно.
— Это мой дядя Луи.
— Вы с Мауро, что ли, родственники? — спрашивает Фарра, возвращая мне фотографию.
— Нет. Откуда у него в кабинете снимок моего дяди?
Этот снимок напоминает те, что я нашла в кабинете дяди Луи после его смерти.
— Спроси, — советует Фарра, — наверняка есть какое-то объяснение.
— Может, я обозналась?
Я вожусь с креплениями задника рамки. Осторожно убираю бархатную подложку. Потом вынимаю картонное паспарту. На обратной стороне фото стоит штамп: 4 Aprile 1971. Меня бросает в пот.
— Сфотографируй для себя, — советует Фарра.
Я бросаюсь за телефоном. Но куда его положила, вспомнить совершенно не могу. Я совсем сбита с толку.
— Давай помогу вернуть фото в рамку, — вызывается Фарра.
Тут входит Мауро и видит, чем занята Фарра.
— Синьора, что вы делаете? — восклицает он, выхватывая у нее из рук снимок и рамочку.
— Хотелось узнать дату снимка, вдруг пригодится как лекционный материал.
— Старайтесь обращаться бережнее, — укоряет он, убирая фото под стекло.
— А что за джентльмен на фотографии? — спрашивает Фарра.
— Это мой отец, — отвечает Мауро.
Фарра садится на переднее сиденье внедорожника Мауро, я на заднее. Они непринужденно болтают, а я чувствую себя так, будто меня вот-вот стошнит.
— Ваш отец был красавчиком, — произносит Фарра.
— Я не знал его. Он умер еще до моего рождения. На горе. Работа в карьере полна опасностей, с ним произошел несчастный случай.
— А как его звали?
— Луиджи.
Имя Луиджи распространено в Италии, так что остается вероятность, что это какой-то другой Луи. Или же после моего дяди остались не только тайные счета на Каймановых островах. Мог ли у него остаться еще и сын?
Некоторые жесты и движения Мауро характерны для Каподимонте и Монтини, но я думала, что это просто универсальные итальянские черты. Мне бы и в голову не пришло, что Мауро может быть моим родственником по маминой линии, ведь он рослый и крепкий, а Монте изящные и проворные. Наша схожесть тянется через поколения, как швартовые канаты корабля. Люди, рожденные в одном месте, едящие одну и ту же еду и занимающиеся почти одинаковой работой, имеют почти одинаковое tipo di corpo[98].
— Вот мы и на месте! — говорит Мауро, подъезжая к бежевому дому в средиземноморском стиле с красной черепичной крышей, уютно приткнувшемуся на склоне холма, будто книга в кожаном переплете на полке.
— Надеюсь, ты не против, что Анджело Страцца тоже будет обедать с нами, — предупреждает Мауро. Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. Я выдавливаю слабенькую улыбку. Чем дальше, тем хуже.
Мать Мауро выходит нам навстречу. Это хрупкая светловолосая пожилая женщина с классическими тосканскими чертами, гладким лбом, прямым носом и дружелюбной улыбкой. На ней брюки-капри с повязанным поверх передником, шелковая блуза и кожаные сандалии на плоской подошве. Синьора Лафортецца ведет нас на террасу, где уже накрыт стол. Я беру ее за руку.
— Signora, grazie per avermi ospitato[99].
— Per favore, chiamami Claudia[100].
— Вас зовут Клаудия?!
Озадаченная моей бурной реакцией, она кивает.
— Мы уже встречались?
— Che bella nome![101] — восхищаюсь я ее именем, пока меня накрывает осознанием. Это и есть помидорка дяди Луи, та самая Клаудия. У нее те же глаза и та же улыбка, что и на фотографиях в юности. Только волосы не темные, а крашенные в блонд, но улыбка узнается и спустя пятьдесят лет.
Я пытаюсь прийти в себя, как вдруг из дома выходит Анджело Страцца. Он очень красиво смотрится в джинсах и наглаженной рубашке в голубую полоску. На обуви ни пятнышка краски. Он проводит рукой по волосам, ероша свои кудри. Мы пытаемся заглушить неловкость нежданной встречи бурными приветствиями, будто мы старые друзья, давно не видевшие друг друга. Анджело по-братски расцеловывает меня в обе щеки. Кожа его источает свежий запах цитрусовых. Я едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать как ребенок.
— Джузеппина, мне бы пригодилась помощь, — просит Клаудия.
— Хорошо, — соглашаюсь я и иду за ней.
Кухня чистая и аккуратная, как в доме тети Лил. Клаудия достает из духовки свежий хлеб и протягивает мне нож. А потом чистое полотенце, чтобы я могла придерживать хлеб при резке, не обжигаясь. Ломти горячего хлеба ложатся на поднос, а Клаудия сбрызгивает его оливковым маслом.
Она снимает крышку с conca — белой мраморной кадки — и достает lardo di Colonnata. Свиное сало с пряностями несколько месяцев вызревало в промытой уксусом и натертой чесноком емкости. Клаудия отрезает тончайшую полоску сала, сворачивает ее в розочку и укладывает на горячий хлеб. Потом отдает мне нож и просит дорезать остальное. А сама перемешивает зеленый салат с солью, лимоном и оливковым маслом. Сложно перестать сравнивать Клаудию с тетей Лил. Обе очень добры и хорошо готовят. Интересно, как бы они повели себя, если бы узнали друг о друге. У меня кружится голова, но это, наверное, из-за жары или голода. Вслед за Клаудией я выхожу на террасу с подносом свежего хлеба с салом.
Фарра хлопает в ладоши:
— Bellissima.
— Ты когда-нибудь пробовала сало? — спрашивает меня Мауро.
— Бабушка Монте часто рассказывала мне о нем, когда вспоминала свое детство в Карраре.
Я умалчиваю, что каждый раз, когда дядя Луи расхваливал итальянское сало, меня аж передергивало, так ужасно это звучало.
— Попробуй, — говорит Мауро, пододвигая мне тарелку.
Я откусываю кусочек и прикрываю глаза. Полоска ароматного сала на горячем хлебе, сбрызнутом оливковым маслом, просто тает во рту. Из-за землистости трав и кислинки уксуса сало кажется не таким жирным. Я чувствую на языке всю гамму пряностей: розмарин, шалфей, мускатный орех, гвоздика, затем крупная соль и черный перец, а под конец нежные нотки тимьяна и аниса. Я смакую дорогой деликатес и историю своей семьи вместе с ним. Чувствую связь с прошлым, особенно с дядей Луи. Он рассказывал мне, как горнорабочим удавалось не падать от истощения в жару. Они просто ели самое жирное, что только у них было.
Lardo di Colonnata — не только местный деликатес, но и суперфуд. Горнорабочим и каменотесам нужны были калории, чтобы целый день обрабатывать и транспортировать камень, но, будучи итальянцами, они признавали только вкусную еду. Заготовка сала — тоже семейное дело, а concas, в которых оно вызревает месяцами, высечены из местного мрамора. Это продукт фермеров, земли и горы.
— У меня осталась последняя conca в этом сезоне, — признается Клаудия. — Сберегла для Мауро. Он мой первенец и большой любитель сала. Каждый год заготавливаю для него. Другие мои дети тоже не прочь угоститься, но не обожают сало так же сильно, как он.
— Моя мама тоже сберегла бы вкусное для сына. Только еще заставила бы дочерей делать всю работу.
— В Италии все точно так же, — смеется Мауро.
— Как иностранка я скажу вот что, — начинает Фарра, — мужчина в Италии живет лучше всех, если только сам все не испортит. Кому выпало счастье всю жизнь пользоваться поддержкой матери, тому ничего не страшно.
— Мауро умен и трудолюбив. Моей заслуги в этом нет. На моем материнском пути мало что вообще было под контролем. Мауро è miracolo. У его истории печальное начало.
— Жизнь не бывает идеальной, — замечает Мауро.
— Отец Мауро был каменотесом… — начинает Клаудия.
Нет, ну серьезно, что ли? Они сейчас будут рассказывать о дяде Луи, будто он персонаж из книжки? Или Клаудия сочинила для сына неправду, чтобы ему было что говорить об отце?
— Луиджи дали одно из самых опасных дел за пределами карьера. Как-то летом он резал мрамор на горе, а его оторвали от работы и попросили побыть legnarolo. Это человек, который бежит впереди мраморного блока, спускаемого вниз по горе. И вот мой папа в один вечер вернулся домой и сообщил, что юноша, которого я любила, погиб при транспортировке мрамора.
— Это и был отец, — тихо добавляет Мауро.
Фарра сжимает мою руку под столом. Я не знаю, что делать. Как им рассказать, что не было никакого несчастного случая? За всю жизнь дядя Луи был ближе всего к опасности, когда раскалял масло для жарки цепполе на городском празднике, и то пожарные на всякий случай стояли рядом.
— Я ничего не знаю о семье отца, — разводит руками Мауро.
— Мы знаем только, что он был из Америки, — кивает Клаудия.
Мауро продолжает:
— Можешь представить, как я был ошарашен, когда услышал фамилию Каподимонте в названии твоей семейной фирмы. Подумал, вдруг мы родственники. Но ты Баратта.
— И Каподимонте тоже, — встревает Анджело.
Ну конечно, ему надо влезть и испортить все еще больше.
— Фамилия Каподимонте часто встречается на Лигурийском побережье, — замечает Клаудия. — Она очень распространенная.
— А как вы познакомились с… — начинаю я, но договорить нет сил.
— …с Луиджи? — заканчивает Фарра мой вопрос, пытаясь поддержать меня.
Клаудия не замечает моего состояния и спокойно продолжает рассказывать:
— Отец Мауро приехал на лето из Америки поработать в карьере. Мы встретились и полюбили друг друга. В те времена было не принято такое обсуждать. Молодость, любовь…
— И деспотичный отец, — добавляет Мауро. — Мой дедушка.
— Это уж точно. Мой отец был очень жестким, муштровал нас, как в армии. И был совсем не рад, когда я сошлась с американцем Луиджи Каподимонте.
— Мама, скажи как есть. Он просто ненавидел твоего поклонника.
— Если бы Луиджи остался жив, я наверняка переубедила бы отца. Луиджи был добрым и веселым. Но папа не желал, чтобы его дочери вступали в отношения без одобрения отца. В те времена было принято, что родители выбирают спутника жизни. Пятьдесят лет назад ухаживания допускались только с их позволения, хотя старые устои вовсю шатались. Мы это уже чувствовали, но вот родители нет.
— Как же тогда у вас вышло? — спрашивает Фарра. — Как вы общались?
— Сперва я думала, что Луиджи из местных, но в разговоре оказалось, что итальянский у него так себе, а потом он признался, что американец. И все-таки общаться было очень приятно. Тем летом мы полюбили друг друга и собирались пожениться. Он обещал остаться в Италии, потому что иначе мы не могли быть вместе.
Я не верю своим ушам.
— Значит, планировалась свадьба?
— Ну да. Только родителям я не говорила. А уже после гибели Луиджи узнала, что беременна, — продолжает свой рассказ Клаудия, накрывая руку Мауро своей. — Новость утешила меня в горе, хоть я и не знала, как мы будем жить дальше. Но из грустной истории вышла счастливая. Я родила сына, а через два года вышла замуж за Альберто Лафортеццу. Альберто усыновил Мауро и любил его, как собственного ребенка.
— Он ни разу не дал мне почувствовать, что я неродной. Но и правду от меня не скрывали. Перед сном мама рассказывала мне про Луиджи. Их история казалась мне сказкой. Старой легендой с вымышленными героями.
— Как замечательно, что семья Альберто приняла вас, — говорит Фарра, глядя на меня.
— Еще как! Альберто был замечательным. У нас родилось еще трое детей, он преуспел в работе. Стал владельцем нескольких карьеров. Прошу прощения, что мы нагнали на вас печаль, — добавляет Клаудия, замечая, как изменилось настроение собравшихся за столом, в особенности мое, и машет рукой. — Все это было так давно.
— Тут немудрено расстроиться. — Фарра промокает глаза платком. — Это трагедия, когда матери или отцу выпадает судьба не знать своего ребенка.
— Отец не хотел рассказывать мне о смерти Луиджи, — вздыхает Клаудия.
— Тяжело сообщать такие новости, даже не знаю, как он справился, — подает голос Анджело.
— Папа говорил, что собирался соврать. Сказать, что Луиджи уехал обратно в Америку, чтобы я так не горевала. Хорошо, что он все-таки сказал правду. Так я могла поднимать глаза к небу и молиться своему ангелу.
— Господи… — вырывается у меня возглас, вовсе не похожий на молитву. Все взгляды тут же устремляются на меня. — В смысле, ну ничего себе. Бывает же такое.
— А вот бывает, — говорит Клаудия. — Мауро с самого начала получил себе ангела-хранителя.
— Прошу прощения. — Я встаю из-за стола, но еле держусь на ногах. Отодвигаемый стул скрипит по плитке, как ржавый нож по камню.
Клаудия объясняет мне, где туалет. Зайдя в дом, я несусь со всех ног и тут же запираю за собой дверь. Где-то в шкафчике должен быть бумажный пакет. Я обнаруживаю его под раковиной, небольшой пакетик с ватными шариками. Приходится вывалить их на тумбочку. Я дышу в пакет, вдох-выдох, вдох-выдох, пока сердце не начинает биться спокойнее. Убираю вату внутрь и кладу все на место. Затем мою руки и умываюсь. А когда выхожу, обнаруживаю за дверью Анджело.
— Что с тобой?
Я бросаюсь ему на грудь.
— Извини. Я плохо переношу грустные истории, — говорю я и отстраняюсь.
— Может, посидишь пару минут в доме? — предлагает он. — Тут прохладнее.
— Нет, все в порядке.
Я прорвусь через этот ад, как настоящая американка.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Клаудия, когда мы возвращаемся за стол.
— Va bene, — уверяю я ее.
— Попробовав сало в первый раз, я тоже вся вспотела, — делится Фарра. — Оно такое жирное. Но и такое вкусное, что невозможно остановиться!
Анджело смотрит на меня с тревогой.
— Давайте тогда есть понемногу. В деревне lardo di Colonnata называют paté di povero uomo, «паштет бедняка».
— Ваш паштет бедняка слишком богат жирами на мой американский вкус.
Фарра предлагает выпить за хозяйку. Мы все поднимаем бокалы за Клаудию. Рука у меня такая потная и скользкая, что я не могу удержать бокал. Он падает и разбивается вдребезги.
— Простите ради бога. Не знаю, что со мной сегодня такое.
— Не переживайте, синьорина, — утешает меня Клаудия.
— Хорошие застолья без разбитых бокалов не обходятся, — утешает Мауро.
— Я уберу, — говорит Анджело и идет за метлой. — Это на счастье, Джузеппина. — И он сметает осколки в совок.
Точно ли на счастье?
Доктор Скотт внимательно слушает в Зуме мой рассказ об открывшихся за обедом новых подробностях биографии дяди Луи. На мое счастье, у «Тирами» есть услуга экстренной помощи, когда пациента в кризисной ситуации соединяют с психотерапевтом в короткие сроки.
Выслушав меня, доктор Скотт спрашивает:
— Мисс Би, как вас вообще касаются события, произошедшие с вашим дядей пятьдесят лет назад?
— Мы ведь семья. Мы заботимся друг о друге. И тут выясняется, что у меня есть кузен, о котором я не знала, а у моей мамы племянник. И я одна из всей американской родни знаю о Мауро.
— Вы сказали, что боитесь сделать больно вдове покойного дяди.
— Я не знаю точно, ранит ли ее это. Мауро родился еще до знакомства тети Лил с дядей. Но есть риск разбередить старые раны.
— Значит, вы переживаете, как она отреагирует, если узнает правду.
— Разумеется. Она мечтала о детях и не смогла их завести.
— Почему же вы вообще считаете, что обязаны вернуть кузена в лоно семьи?
Готова спорить, доктор Скотт ни разу не итальянец. Он начинает меня бесить. То ли он вообще не въезжает, то ли я как-то не так объясняю положение дел у нас в семье. Он ведь должен был прочесть записи своих коллег обо мне. Семья для итальянцев — центр вселенной, хоть она и может быть горячей, как ядро солнца, или ядовитой, как отрава, спрятанная в тефтельку. В семье наша жизнь, наша правда — и правда принадлежит всей семье. Я много месяцев пыталась выработать стратегию принятия своей родни со всеми их недостатками, обдумывая при этом и собственные цели и мечты. А этот специалист будто считает, что одно исключает другое.
— Послушайте, доктор Скотт. Правда в этой ситуации очень важна. Случайностей не бывает. Я приехала в Италию, чтобы разобраться, почему я такая, какая есть. Мой кузен Мауро теперь часть моей жизни. Член моей семьи. Итальянцы не оставляют родственников стоять на улице. Их приглашают в дом и выделяют для них место.
Чтобы определиться, как это сделать, может потребоваться отдельная сессия психотерапии. Смоки спит у меня на коленях, а я рассматриваю фотографии Клаудии и Луи в молодости. Звучит безумно, но в голову лезет мысль, что Клаудия и Лил могли бы подружиться, — впрочем, не знаю, хочу ли я вываливать на тетю все это. Может, доктор Скотт в чем-то и прав. Какой толк теперь в раскрытии старой истории? Не мне такое рассказывать. Это должен был сделать дядя Луи, но он и сам ничего не знал. Считается ли тайна тайной, если о ней не ведал даже тот, кого она касалась?
Мауро и его мать живут спокойно, веря в свою версию событий. Но она лишь вымысел отца-защитника, отчаянно боявшегося, что дочь не перенесет правды, или же, что еще хуже, прямая ложь отца-тирана, считавшего, что какой-то американец не ровня его дочери.
И я решаю написать Конору.
ДЖЕСС: У дяди Луи остался сын.
КОНОР: Двойная жизнь?
ДЖЕСС: Дядя не знал.
КОНОР. Вот это поворот!
ДЖЕСС: Его сын — Мауро.
КОНОР: Да ну?!
ДЖЕСС: Я увидела дядино фото на столе Мауро. У меня есть похожие фотографии тех времен.
КОНОР: Даже не верится.
ДЖЕСС: Может ли Гульо что-то знать? Они с дядей Луи старые знакомые.
Знай дядя Луи, что Клаудия беременна, он бы на ней женился. Насчет такого у него были твердые принципы. И я не думаю, что маме было известно о Мауро, потому что иначе это стало бы еще одним поводом попрекать его и высылать на Остров. Я была свидетельницей нескольких жарких ссор, когда мама припоминала брату все плохое, что он сделал в жизни, и хотя иной раз всплывали интересные факты, о незаконнорожденном сыне, зачатом в Италии с дочерью каменотеса, речи не было.
Накинув джинсовую куртку, я иду вниз. Мне нужно все обдумать. Когда я уже закрываю за собой калитку, в дверях квартиры синьоры Страццы появляется Анджело.
— Джузеппина! Ты как?
— Гораздо лучше, спасибо. Я думала, ты вернулся в Милан.
— Пока туда не собираюсь.
— Куда бы ни собрался, хорошей дороги!
Быстрым шагом я ухожу от него через площадь. Но ближе к статуе Марии Беатриче Анджело настигает меня:
— Не хочешь прогуляться вместе?
— Я бы лучше одна.
— Ты на меня злишься.
— Нет, просто ничего не понимаю. Ты вдруг меня заигнорил.
— Я не люблю откровенничать в переписке.
— Можно было хоть что-то сказать. «Все нормально». «Ничего не нормально». «Не пиши мне больше».
— Может, попробуем дружить? — предлагает Анджело. — Я за тебя волнуюсь. Тебе явно не помешает выговориться. Меня это просто спасло в сложной ситуации. Конор пришел на помощь.
— А что была за ситуация?
— Появление твоего бывшего. Ты не предупреждала, что он такой красавчик.
— А что мне было говорить? Бобби Биланча в Джерси вроде золотого стандарта. На него все оборачиваются.
— Как мне загладить свою вину? — спрашивает Анджело.
На следующее утро Анджело заезжает за мной на американском армейском джипе с брезентовым верхом. Оказывается, в Италии они считаются крутыми, как у нас «мазерати» или «феррари». Перед тем как сесть, я отгибаю полиэтиленовое окошко на стороне водителя.
— Думаешь, стоит это делать?
— Можно и похоронить секрет, — отвечает Анджело. — В моей семье веками так и поступали. Но если хочешь раскопать правду, садись.
Я забираюсь в машину. Ходили слухи, что каррарские власти собираются ремонтировать дорогу, но Канальгранде Альто по-прежнему вся в колдобинах. Может, у нас спустит колесо или заглохнет двигатель и я буду спасена от необходимости иметь дело со страшной правдой? Хотя все равно слишком поздно. Я написала Мауро и попросила встречи с ним и его матерью. Не знаю, правильный ли это поступок, но Анджело убедил меня, что других вариантов нет.
— Клаудия прожила счастливую жизнь. Мауро — прекрасный человек из хорошей семьи. Зачем им знать, как было на самом деле? Дурацкая была идея.
— Последняя возможность передумать, — поворачивается ко мне Анджело, когда мы подъезжаем к дому Клаудии. — Последуешь моему совету? Или сбежишь?
— Предупреждаю сразу, я в любом случае свалю вину на тебя.
Клаудия и Мауро ждут нас на террасе, где мы обедали. Мауро опускает бамбуковые жалюзи, чтобы защититься от яркого утреннего солнца. Клаудия приглашает нас присесть.
— Нам так понравилось у вас дома!
— Надеюсь, вам уже полегчало.
— Да. Но потому я и пришла.
— Анджело сообщил, что вы хотите нам кое-что сказать.
— Мауро, вчера перед обедом ты показал мне фотографию своего отца, Луиджи Каподимонте. Я его знала.
— Это невозможно, — улыбается Клаудия. — Его не стало задолго до вашего рождения.
Она смотрит на Мауро, а затем опять на меня.
— Мне неизвестно, почему ваш отец сказал, что Луиджи погиб в семьдесят первом году, но это не так. Он уехал домой в Нью-Джерси.
— Нет. Не может быть. — Глаза Клаудии наполняются слезами. — Он жив?
— Не перебивай, мама, пусть говорит, — просит Мауро.
— Ваш отец отослал его обратно в Америку. Луиджи Каподимонте — мой дядя. Единственный брат моей матери. Он умер в октябре прошлого года от сердечной недостаточности. Я была с ним до последней секунды.
— Как же так? — Недоумевающая Клаудия берет сына за руку.
— Я работала в семейной фирме под началом дяди Луи. Мы импортировали мрамор и оформляли им дома клиентов. Он был добрым и веселым, отличным семьянином. Чудесным дядей и моим лучшим другом. Детей они с женой не нажили. Тетя Лил еще жива, и я понятия не имею, как рассказать ей о существовании Мауро. Но скрывать не буду.
— Отец солгал мне, — тихо говорит Клаудия.
— Я очень сожалею. Все могло бы сложиться иначе.
— Это неправда. Бред какой-то. — Мауро встает и начинает расхаживать туда-сюда. — Почему я должен в это верить?
— Потому что у меня есть доказательства. Но сперва, Мауро, я хочу сказать кое-что о Луиджи Каподимонте. Я не думаю, что дядя Луи знал о тебе. Он бы тогда ни за что не бросил твою мать. Он был Рыцарем Колумба четвертой степени. Верил, что надо быть порядочным и поступать по чести. Получил иезуитское воспитание, был истовым католиком и искренне верил в Бога.
— Поверить не могу. — Мауро беспомощно смотрит на Анджело, а тот жестом просит его слушать дальше.
— Когда я увидела дядину фотографию в твоем кабинете, мне тоже не верилось. Я просмотрела негативы, среди распечатанных не хватает как раз этой фотографии. Вот ее негатив.
Я осторожно раскладываю фотоматериалы на столе, будто гадалка — карты Таро.
— Это вы, Клаудия? — спрашиваю я, показывая фотографию дяди Луи с девушкой.
Клаудия берет снимок, и руки ее начинают дрожать.
— Это я.
— Синьора, кто вас фотографировал?
— Моя сестра Росселла. У нее был фотоаппарат «Лейка». Мы тогда пришли домой, и папа разозлился, что мы гуляли весь день. А когда пленку проявили, я отдала снимки на хранение Луиджи. Только один оставила себе на память. Когда отец сообщил мне о гибели Луиджи, я хотела сохранить у себя и что-то из его вещей, но в общежитии ничего не осталось. Ни одежды, ничего. Как будто его никогда и не было.
— Если он не умер, то почему не вернулся за тобой? — сердится Мауро.
— Кто знает, что сказал ему твой дедушка, — встаю я на защиту дяди Луи.
— Мауро, не вини его. Луиджи правда хотел на мне жениться. Я была тогда восемнадцатилетней девчонкой. И пообещала ему сбежать вместе в Америку, когда мне исполнится девятнадцать. Мы обдумывали все это, пока не произошел несчастный случай.
— Только несчастного случая не было, — напоминаю я ей.
— Мама, но ты водила меня на кладбище. Папа там, — растерянно бормочет Мауро.
— Мой отец увековечивал на мемориале имена всех рабочих, погибших в карьере. Вот и его имя выбил, надеясь, что я легче переживу горе, если будет куда прийти поплакать. И я ходила. Целый год, а потом уже только когда тебе исполнилось десять. И после снова перестала.
— А я хожу. Каждое воскресенье, — признается Мауро. — Не хотел его забывать. А оказывается, и не надо было. Судьба обделила меня дважды.
— Я была хорошей девочкой, послушной дочерью — видите ли, Джузеппина, не одного Луиджи учили соблюдать религиозные нормы. Но, полюбив его, я изменилась. Научилась думать сама за себя. Любовь вырвала меня из плена, сделала бунтаркой. Я хотела решать свою судьбу самостоятельно, а отец держался за старые порядки, потому что не мог принять новые. Последнее слово всегда оставалось за ним. До самой его смерти.
— Отстоять свой выбор было трудно.
— Мне права выбора вообще не давали. Весь мир менялся, но только не Италия. Девочкам предписывалась определенная роль, и выходить за ее рамки были не положено. Вот и все.
Синьора Лафортецца смахивает слезы платком. Они с моей матерью совсем чуть-чуть разминулись с расцветом феминизма и освобождением. Переросли старый жизненный уклад, но были слишком молоды, чтобы пожать плоды нового.
Мауро снова встает из-за стола.
— Я бы очень хотел узнать отца поближе. Это была моя заветная мечта.
— Готова рассказать все, что знаю. Спрашивай, когда будешь готов.
Душа болит за Мауро и жаль, что судьба не дала дяде Луи возможности общаться не только со мной, но и с ним. Вся любовь досталась мне, а не ему.
— Джузеппина боялась тебе признаваться, Мауро, — говорит Анджело. — Боялась сделать тебе больно или разозлить.
Мауро не отвечает. Вместо этого он обращается ко мне:
— Можно я возьму фотографии?
— Да, пожалуйста. — Я собираю снимки в стопочку, убираю в конверт и протягиваю его Мауро.
— Мне уже пора на работу, — бросает Мауро, целует мать в щеку и уходит не прощаясь.
Вот оно, еще одно доказательство, что Мауро — сын дяди Луи. Тот тоже всегда сбегал, когда ситуация становилась неловкой. Мама называла его привычку «великое исчезновение Лу».
— Простите меня, пожалуйста, — говорю я Клаудии.
— Правда еще хуже, чем Мауро мог себе представить. Да и мне нелегко пришлось. Я думала, что мой сын и близко к горе не подойдет, когда вырастет. Но вышло наоборот, тоска по отцу подхлестывала его. Он мечтал стать legnarolo, как Луиджи, а теперь управляет целым карьером. Мой сын всю жизнь пытался себе что-то доказать.
— Простите, что отняли столько времени, — поднимается с места Анджело.
— Где находится то кладбище? — спрашиваю я.
— По дороге в Авенцу.
— Сан-Микеле? — уточняет Анджело.
Клаудия молча кивает. В этот раз она не провожает нас, как накануне после обеда. Мысли ее витают где-то далеко. В прошлом.
Анджело знает, как проехать в Авенцу, симпатичную деревеньку, свернувшуюся у подножия Апуанских Альп, как спящая кошка. Оштукатуренные домики сгрудились в долине розовыми кучками, а сверху их защищают острые верхушки голубоватых хвойных деревьев, которыми утыканы склоны. Бледно-оранжевое небо выглядывает из-за пелены пушистых облаков. Я высовываюсь из окна и фоткаю его. И выкладываю с подписью: «Зефирный небосвод».
Церковь Святого Михаила — красивое здание в романском стиле, стоящее в поле неподалеку от въезда в Авенцу. На ослепительном полуденном солнце золотистые прожилки в мраморе так и сверкают — как иронично, что именно такой сорт дядя Луи любил больше всего. Анджело паркует машину близ ворот кладбища. По его периметру стоят величественные мраморные мавзолеи, а между ними — богато украшенные колумбарии, алтари, каменные крипты и изваяния. Белые мраморные ангелы возвышаются над могилами, как стражи.
— Ты с той стороны ищи, а я с этой, — командует Анджело.
Мы разделяемся. Алтари, окаймляющие кладбище, так и притягивают мой взгляд. Каждый оформлен по-своему. На одном я вижу намекающие на семейное ремесло позолоченные рельефные изображения молотков и зубил. Похоже, семейство Рилло издавна работает с мрамором.
— Джузеппина! — машет мне Анджело. — Нашел!
Я иду к Анджело на дальний конец кладбища, пробираясь через чащобу мемориалов. Передо мной предстает стена из прямоугольничков серого мрамора, на которых выбиты имена людей, расставшихся с жизнью на горе. Анджело проводит рукой по имени дяди.
Вот бы Луи Монте увидел эту память о себе, свидетельство украденного счастья и отнятого отцовства. Когда я уезжала из Нью-Джерси, дядина могила была вся в увядших букетах с прощания и поминок. Целый ворох хризантем, роз и гладиолусов, венки на пенопластовых основах и широкие ленты с наклеенными золотыми буковками, складывающимися в описание ролей: муж, дядя, брат, Рыцарь Колумба. А здесь, в Авенце, его не чествовали, но и не забыли. Мауро живет с болью незнания собственного отца, Клаудия оставила Луи Монте в прошлом, потому что в новой семье для него не было места. Только тетя Лил, моя мать, наша родня и я знаем, чего лишились Мауро и Клаудия. Они лишились всего.
— Дядя значим для тебя, да?
— Даже после смерти, — киваю я.
— Почему?
— Он меня понимал, — говорю я, поворачиваясь лицом к Анджело. — Совсем как ты.
Анджело заключает меня в объятия.
— Я просто стараюсь все наладить. Хотя ты и без меня прекрасно обходишься. Думаю, в этом и дело, Джузеппина. Ты первая женщина в моей жизни, рядом с которой я сомневаюсь, что достаточно хорош. Разве я тебя заслуживаю? Ты радуешься жизни больше всех, кого я знаю. Потому я тебя и полюбил.
Казалось бы, вот он, момент, когда должны окупиться все деньги, что я вбухала в «Тирами». Я ведь пришла к ним с запросом научиться выражать свои чувства. И вот пожалуйста, я не могу вымолвить ни слова.
Анджело нарушает молчание:
— Тогда в саду, в нашу первую встречу, ты улыбнулась, и солнце вышло из-за туч. И я подумал: «О нет. Она та самая». И не хотел знакомиться поближе, уже предугадывая, что ты сотворишь с моей жизнью. Отмахивался от своего счастья, убежденный, что счастлив в своей мастерской и крохотной комнатке с тарелкой спагетти, бокалом вина и собственными предрассудками. Я не хотел быть никому опорой и потому не стремился к серьезным отношениям. И тут появляешься ты, полная радости, открытая миру бесстрашная американка. Я уехал работать в Милан не из-за большого желания, а потому что ты меня не остановила. Жить поблизости, не будучи любимым тобой, казалось невыносимым, и я сбежал. В твой приезд в Милан на Рождество я был преисполнен надежд, но ты оставила варежки для Далии и Аличе, и я воспринял это как намек на желание остаться друзьями. А потом я решил поехать на озеро Комо и признаться в своих чувствах, а там…
— Бобби Биланча.
— Да.
Анджело становится мрачнее тучи.
— Я не готова к…
Анджело прикладывает кончики пальцев к моим губам.
— Знаю. Но я готов. Я буду ждать.
— Почему ты так уверен?
— Ты не оставила мне другого выбора, только любить тебя.
Солнце припекает, но ветер прохладен — идеальное сочетание, чтобы чем-то или кем-то заболеть.
— Поехали домой, — говорит Анджело.
Он берет меня за руку и ведет по лабиринту старого кладбища мимо мраморных плит с острыми ребрами, исполинских урн на ножках-лапах и покосившихся надгробий. Под ногами весенняя слякоть, но я не поскользнусь и не упаду, пока держу его руку.
Вернувшись к себе, я сразу же набираю номер тети Лил узнать, как она там. Включается автоответчик. Пора уже раскрыть ей правду. Годы просмотра «Главной больницы» должны были подготовить ее к той истории, которую я собираюсь рассказать. Но пока оставляю кратенькое сообщение:
Тетя Лил, привет. Я часто вспоминаю о тебе. Как ты там? У меня все хорошо, много новостей, а ты как поживаешь? Люблю!
Покормив Смоки, я ставлю кофейник на плиту. Тут же начинает гудеть телефон. Звонит мой брат.
— Прости, что тревожу, — говорит Джо. — Я звоню только по важным поводам.
Меня захлестывает чувство вины.
— Что стряслось? Что-то с мамой? С папой?
Я опускаюсь на стул. Я ведь знала, что ссылка на Остров может закончиться плачевно. Пока мы не разговаривали, кто-то из родителей умер, и это я во всем виновата.
— С родителями все хорошо.
— Слава тебе господи! — выдыхаю я.
— Но я не без печальных вестей. Тетя Лил умерла. (Повисает долгая пауза.) Джесс, ты тут?
— Грустно очень. Только что написала ей сообщение.
Как же горько. Я оставила ее одну. Дядя Луи хотел бы, чтобы я была рядом.
— Мы виделись совсем недавно, за воскресным обедом. Выглядела она отлично. Тут не угадаешь.
Сердце разбивается в груди.
— Мне пора.
— Джесс. Она много говорила о тебе. Сказала, что ты ей звонишь. Что ей твое внимание очень важно. Ты была добра к ней, Джесс. Все знают, как она это ценила.
Я благодарю Джо, но легче от его слов мне не становится.
— Приезжай домой, — говорит брат. — Момент настал.