Заварю-ка я чай. Чай теперь в любом магазине, я беру «Гринфилд», баланс цена/качество. Чай + водка коктейль для сердца.
— Дети алкоголиков бывают двух видов. Первые в свой черед скоропостижно становятся алкоголиками… вот это… «УТРО» — ушел тропой родного отца! Вторые — настолько насмотрелись на родительские кульбиты, что к совершеннолетию дают твердый зарок: никогда так не буду. Осмотрительно избегают, бдительно отслеживают, если и нужда заставляет — командуют «стоп», тянут лямку…
— И становятся алкоголиками.
— С языка снял.
Он залпом допивает, идет мимо очереди к окошку, протягивает кружку: повторить. Очередь волнуется. Я топлю смех в оставшемся пиве. Бритая башка на тощей шее, — чисто «районный авторитет» (чего нет, того нет: мы — чужаки; я спонтанно предложил проставиться в увиденной из троллейбуса последней уличной разливухе. Перестройка завершилась; всё, до чего могли добраться, перестроили). В ходе дегустации он делается весел; и меня охватывает иллюзия хмеля: как будто мы действительно стали теми — кем хотели казаться.
Я прощаю всё. Кончай его, Сэмэн.
В аспирантуру не пошел. Нашествие толпы незнакомцев на мою квартиру — не беженцев, гастарбайтаров с Харьковщины — хипаны, но особые, украинские, — стало в этот раз тем камнем, склонившим весы — не камнем, попробуй разместить в одной комнате девять человек: свежим ветром, бури порывом, вздувшим обвислый парус. Повар у них заболел чуть не раком, надеюсь, что нет. Ушел в кювет. Я попробовал применить полученные в той ночлежке умения, мужиков варево удовлетворило. Стряпуха тощей не бывает. Но к окончанью филфака я уже обрел тот вес, что сейчас. Местные заработки бригаде не глянулись; отбыли на родину — и вместе с ними, прицепом, я. Едва успел вручить ключ от квартиры знакомым знакомых знакомых, чете с младенцем, — что жилью простаивать.
Год прошел, и два прошло, сколько-то прошло, я вернулся. Промышленным альпинистом не стал (мужики ремонтировали мосты), но нехитрые операции освоил. За отчетный период в бригаде произошли перемены, встретил я их равными (здесь называли их «политеховские», все закончили один тамошний институт. Такой постановки вопроса «шо там у хохлов» еще не было). По ходу из наиболее авторитетного вылупился свой «бригадир»; самый захудалый стал «менеджером» — для заработка удобнее. Видимо, мне это не понравилось. На зиму компания распадалась, отправлялись к бабам с подросшей детворой. Сколько можно по чужим хатам ошиваться — потянуло назад. Неприятно думать, что с той стороны, где я есть, к ним прилетает. А обратно? Скоро будет и здесь. Неприятно, что от них прилетало на Донецк.
Компьютер стоит; попробовал возобновить старые связи, редактура + переводы. Получалось не густо. Филология отступничества не прощает. Младенец возмужал, и чету я вышиб; сколько-то пытались сосуществовать: их это не устроило. Меня тоже. Наступил 2010 год, Москву заволокло дымом, а ко мне вселилась женщина с четырьмя детьми.
Это был последний поворот, крайняя точка скачкообразных метаний. Так я думал. Как будто сразу, одним моментом родить четырех: от 17 до 10 лет. Оказывается, можно махом наверстать всё упущенное. — Ошибся.
Вот вся моя жизнь.
. . .
— Что ты слушаешь? Пошлость…
— Кримсон — пошлость?
— Ту-ту-ду-дуууу… Соплежуй, еще, в пару, «Американ Прэйер» — Адажио Альбинони в двух четвертях.
— Что ты имеешь против «Американ Прэйер»?
— Таратайка, как у мажоров, — а слушать нечего, — он перебирал пластинки.
Музыкальный центр я купил на бабкины деньги после ее смерти. Проигрыватель + кассетник, + усилитель с колонками. Деньги кончились.
— Нету вкуса, так классику слушай.
— Я бы тебя послушал, — примирительно сказал я.
Он наконец выбрал, бережно вытряхнул, держа за края. Опустил иглу.
— Я видел такие пластинки, их десять выпустили. Этот — самый лучший. Откуда у тебя?
— У меня, ты думаешь, уже не может быть ничего по твоему вкусу.
Спиклед Рэд — черный — брякал на пианино, напевая, как будто разговаривая. Прямо здесь. Вот что значит качественная аппаратура.
— Всю жизнь так мечтал. У меня в параллельном классе был пацан, задрот такой. Учился в музыкалке. Я к нему приходил тыкать клавиши. Пока родители не выгнали, уже с его упражнений тошнило. Нас все боятся и ненавидят.
— Почему ты не занимаешься на гитаре? Сам говорил, шесть часов в день…
Он повернулся.
— Ты у меня видишь гитару?
— Я и говорю, почему…
— Ну и всё.
— Да не всё. Давай тебе куплю. У меня деньги есть.
— Квартиру ты мне тоже купишь?
— Живи здесь.
— Хорошо, только ты уйдешь. Мне с женщинами трахаться надо.
— Ну это да. Не подумал.
После бабкиной смерти я начал копить. Жадный был до денег.
Он расхаживал по комнате, как будто примеряясь: по чему ударить. Трезвый был. Может, с похмелья. Я тогда такой вещи не знал, хотя с девками с курса мы весело нажирались. Никто столько не пьет, как филологи. Даже три фри к выпуску ко мне потеплели, спрашивали, пойду ли я в аспирантуру. Я отвечал «не знаю».
— Чаю дай.
— С собой? Или здесь попьешь?
Он медленно на меня посмотрел.
— У меня никого нет, кроме тебя, на всем белом свете. Ты это знаешь?
— Предполагаю. — Я постарался удержать лицо, хотя опешил до полного изумления. Правда, хоть с квартиры беги.
— И никогда не было. Никто ни разу за меня не вписался.
— Ты манипулятор.
— Что-что?
— Знаешь, такая сказка. Лежит лиса на дороге. Мужик ехал, увидел. Ой бедная лисичка, давай я себе воротник сделаю. Лиса ему всю рыбу с воза повыкидывала.
Он вроде бы вздрогнул. Мне его не было жалко.
— В чем смысл жизни?
— В справедливости.
— Это как?
— Ну, вот, видишь, в которую сторону корабль клонится? Встать на ту сторону.
— Это тогда будет равновесие.
— Можно и так сказать.
— И где в этом смысл?
— Как объяснить, если не чувствуешь? Я так чувствую.
Он подумал, потом наклонил голову. Сел. Как будто чуть-чуть успокоился.
— Ты, знаешь что, работал? Вот и иди работай.
— А ты?
— Мне, слышь, с календарем очень повезло — у бродяг всегда, представьте, красное число. Дай бумагу и карандаш.
— Письмо писать будешь?
— Ага. Тебе. Ответ на то, которое ты мне не написал.
Через полчаса хлопнула дверь. Я встал от компьютера. Вышел в кухню — чаю заварить, бумажка валяется на столе, полюбопытствовал — может про космос чего. Нет, пусто. И с обратной стороны — пусто.
. . .
Высокая, в рваных колготках. Один раз ко мне приперлись, пьяные оба. И он ее у меня побрил налысо. Моей старой бритвой, лет пять лежала. Не припомню, чтобы она — Кира, вспомнил, — произвела хоть одно слово, хихикала невменяемо. Самое место ей было в дурдоме. Через несколько лет встретил одноклассника с бабой — цивильная, при косметике, стрижка форсовая, сразу не узнал. Город у нас маленький: все компании наперечет.
. . .
— Всегда на стороне проигравших?
— Да.
— Если проигравшие начнут выигрывать? Что тогда?
— Пока не выигрывают.
— И на сколько тебя так хватит?
— Если не бухать, то надолго. — Я был самоуверен.
. . .
— Ты в детстве не хотел иметь брата-близнеца?
— Как-то нет. Я бы его удавил. Или он меня. Мне и так…
. . .
ждло длофх ждл чжу у1142-2гув сжж…………...\\\\\\\\\
\
зуг
— Людвиг Бетховен. Тысяча семьсот семидесятый — тысяча восемьсот двадцать семь. Соната номер 16. Опус 31. Эмиль Гилельс.
Он лежал поперек кровати, подушка в головах, ноги свешены. Я на стуле, возле проигрывателя, спина прямая, конферансье, причастный славе. По мне, Бетховен был длинноват. Я отвлекся. На левую руку его: он шевелил пальцами.
— Я думаю…
Он швырнул в меня подушкой, шлепнулась на пол. Пришлось конферансье наклониться. Спасибо, Гилельса не освистал. Обычная непринужденность в манерах; понятно, почему его все время бьют.
. . .
Пластинка еще шипела, он потянулся, как кот. Соскользнул, как кот, двинулся в кухню. Кот привыкает к квартире. Не к хозяину.
— Твоя квартира… — подтвердил он. Такое то и дело случалось. У дураков и мысли сходятся. Я привык.
— Наиболее похоже на то, как бы я жил.
— Моего тут проигрыватель да компьютер. Да проигрыватель на ее деньгах. Если б не бабка, жил бы ты под забором.
— Вместе с тобой, — не задумываясь. — Почему ты не перевезешь проигрыватель в дом? Если б я мог выбирать себя, я выбрал бы дом в лесу.
Это цитата из Гребенщикова. Гребенщиков, конечно же, был «пошлость».
— Если б я мог выбирать себя, я был бы Гребенщиков. — Это цитата из Летова. — Там сейчас строят. Может, уже и никакого дома нет.
Я там не был год.
— И потом что — продадут?
— Не моё, не жалко. — Дома было жалко, да не то слово, если б я мог выбирать, я сделал бы музей деда с бабкой. Нельзя привязываться, то и дело напоминал. Ни о чем не жалей, это будет только веселей, тоже из кого-то цитата.
Он кружил по кухне, чайник кипел, он на него не глядел. Я знал, чего он хочет. Он знал, что я ему этого не дам. Вопрос закрыт. На своей территории я твердо держал сухой закон; с такими гостями — моментом притон. Его пожелания вообще учитываются в последнюю очередь: встречу на улице — отвернусь. Когда он приходил, я сразу включал музыку. Музыкой его можно было утихомирить. Только ненадолго.
. . .
— Если срешь с кровью — это что?
— Не знаю. Я не врач. К врачу надо сходить. Ты срешь с кровью?
— Отродясь не ходил к врачу. Кроме зубного.
— Ну сходи.
— Тебе прописку показать?
— При чем тут прописка? Это тебе не Израиль. У тебя паспорт здешний. Полис только надо получить. Надо сходить…
— Всё, проехали.
Передо мной рюмка с водкой, перед ним — чай. Он смотрел на меня, как на мокрое место. Язык у меня заплетается, ну так что. Пусть смотрит.
— Еще проще. — Я выпрямился, показывая, что водка мне — что. — Сходи за меня.
— За тебя?
— Ну да. Я это ты. То есть наоборот. У меня есть полис.
Он не сводил с меня глаз.
— Если б я мог выбирать себя, я стал бы Щукин Матвей.
— Зря.
— Махнемся.
— Ну попробуй. — Я пихнул к нему рюмку. — Давай сюда.
Он пригубил, скривился.
Я выпил его чай, залпом. Язык ошпарил.
— Помнишь, ты сказал, что смысл жизни — положить жизнь за друзей.
— Ну, и что. …Ст…ранно, что ты помнишь.
— Я думал. И потом думал. И потом понял, что своей жизни у тебя и не было.
— Ты давай, если закончил, я спать пойду. Ты меня утомил.
— Водка тебя утомила. Ты бы кота завел.
Ну, опять двадцать пять. С опозданием на тридцать лет.
— Кот бы сдох. И тогда что — нового кота заводить? Стар я уже нового кота заводить.
— …Но я помню, подумал, что я бы не смог. Хотя это хорошо. Для меня хорошо. Я сдохну, а ты останешься. Кто-то останется.
— Я тоже помню, ты все соревноваться хотел. Кто первый сдохнет.
— Вспоминалочки… — Он отодвинул мою рюмку. — Прекращай.
— Ага, вот допью и прекращу. — Я потянулся за рюмкой, он — к себе. Рюмка упала на бок.
— Ты победил, а я — спать.
— Очухайся. Ты таким не был.
— Чаю налей. Что скажу…
Он плеснул из заварочного полстакана. Водка мне ништо. Чаю глоток — и погнали.
— Я подумал, что всё, чем ты мог быть, ты был в промежуток между 20 и 23 годами. Что-то… не, про детство не заливать, — я поднял руку. — Психоанализ не в фавóре. …И потом — вс (икнул)ё. Ты сдох уже тогда. Чаю дай… а, вот.
Он улыбнулся, как тогда. Водка обостряет зрение.
— Я думал — что-что, а ты останешься. Я тебя утомил?
— Н… (икнул)ет. Можешь оставаться. Я спать.
— И теперь — что?
Он стремительно встал — я икнуть не успел — налил стакан из-под крана и вылил мне на голову.
Я вскочил, с разбегу ударил его головой в лицо. Он распластался по стене. Всё улыбался, хотя из носа капало.
— Я тебя...
Я засадил ему под ребра. Он повернулся боком — прикрылся. Мои удары ему об стенку горох. Ослабел от водки. В сумке у меня был шокер, на стройке много собак. Я метнулся к сумке, зацепил стул, ушиб ногу, вытряхнул шокер, назад.
Убийство по бытовухе. Покачал шокер и сунул в карман.
Он стоял, вжавшись в стену, зорко следил за моими руками. Таким я его помнил.
— Извини.
Где чайник… Пиздец юмор.
Он отлип от стены, наклонился за стулом, который я уронил. Поднял руку, потрогал лицо. Это движение я помнил. Точно такое тогда, в обезьяннике.
— И не спрашиваешь, за что, — спросил я с любопытством.
— Что спрашивать. Трупу не больно.
Растер тыльной стороной кровь, посмотрел, улыбнулся.
— И ты б серьезно на меня… с шокером?
— Мог бы не удержаться. И ты бы — что делал?
— Что-нибудь делал. Постарался выбить у тебя.
— Ты бы не смог. Трясся бы, как лягушка у Базарова.
— Откуда ты знаешь, пробовал?
— Один раз только, на себе. Хотел проверить, с чем иду. Не знал, как и отпустить…
Я нашарил шокер в кармане, ниже ключи.
— Раз ты мне спать не даешь, марш за водкой. — Толкнул ему через стол. Запоздало сообразил, что не надо было. Пока он уйдет, я, может, засну. Он бы стучался, а я спал. Водку хоть выпьет, хоть выльет. Завтра... Водка снимает любое завтра.
Он перебросил ключи мне обратно.
— Сначала договорим.
— Ох… Говори.
— Что ты там думал?
— Я?.. Да я не помню уже. …Про музыку думал. Что-то длинно: октава с позиции звуковых колебаний. Бьется ровно в два раза. Квинта полтора, дальше четыре к трем, и так далее. На самом деле не так… хорошо темперированный клавир… Я потом нарисую формулу, если интересно. Это всё понятно. Непонятно, почему так действует. Как будто… кто-то… гладит нас этими интервалами…
Он свистел, сначала тихонько, но потом громче, чище, собрать эту низкую колеблющуюся ноту, шепот свиста. Проснулся рано утром, моя постель мокра. Да, проснулся — моя постель мокра от дождя. Знаешь ли ты, что моя крыша дырявая и дождь протекает мне на голову, текст он взял в книге, а книга — моя, Олег Феофанов, «Музыка бунта», тонкая, вся потертая, на обложке что-то вроде Елоу Субмарин, 1975 года издания, нас еще тогда не было, то есть не было, в смысле — нас.