Меня зовут Матвей, мне 58 лет. Моя мать умерла от алкоголизма. Бутылка, новенькая, с непочатой крышкой, вот стоит. Как Франц Биберкопф в этом фильме, разговаривал с рюмкой.
Аплодисменты.
Алкоголиком себя не считаю.
С расстояния трех лет, видится немного по-другому. Зашибал, бывало и неделями. Возможно, обольщаюсь; возможно, крепкий организм, в отца, которого я не знаю. Мать была худая, я — толстый. Раздаться (развалиться) мешает физический труд; когда сидел за компьютером, подряд десять лет, был толще (цена вопроса десять килограммов).
— Привет, Матвей! Уважаем твою честность и твои трудности! Идентицифи… тьфу, цируемся с тобой!
Честно про себя невозможно, но есть хитрость, сродни анестезии у врачей. Заменить я на он — я, то есть он, Матвей Щукин. Попробую без хитростей.
Три человека, за исключением бабки, с которой провел первые 18 лет свой жизни, были для меня наиболее важными. Вторая, по важности первая, — женщина, с которой прожил меньше года. С тех пор ее не видел. Поймала меня на банальную, только не для меня, наживку: семью — в наиболее приемлемой форме, в том возрасте, когда мог полагать себя от этого застрахованным. Семь близнецов от трех отцов. Менее года позволил себе обольщаться тем, что я — последний. Но — нежданный подарок: три. С ним видимся часто. В последнее время реже: мальчик вырос. Так с непрошеными подарками; жизнь — хотя кто его знает, о чем просила та клетка, ищущая себе пару. Тоже заберут.
Разрозненные возгласы: «Как ты точно сказал!», «Спасибо, что с нами этим поделился!»
Поскольку нельзя, невозможно, стыдно про себя; поскольку он за себя не может. Посмотрим, что получится.
Человек, мужчина. Какая цель его существования. Оставить потомство. Прочее — на его усмотрение.
Меня всегда интересовало, как — среди людей. До сих пор еще не разобрался. Он этот вопрос решил кардинально: пошел в армию. Выйдя через два года, уже всё знал. Происходящее у людей больше его не привлекало.
В отшельники не двинулся, для этого был слишком слаб. Люди вокруг него вились, как мухи у лампочки. Людей привлекает загадка, как можно — без них? Всякий надеется, потершись рядом, уподобиться, споймать несомненную выгоду. Представим это как феромон, приманку, почти природой данную эволюционную случайность. Почти — потому что не большого его ума хватало, чтоб это понимать, остальное добавлял цинизм. Получалось, как в игре с шариками: проиграл — не сердись. Сердились, конечно; и я сердился. Но что можно сделать с человеком, которому от тебя ничего не нужно? Красота в нем была; восхищаться красотой.
Вот так он прожил, не отдав долгов природе, ни обществу.
Встретил его, спустя долгий срок, когда уже перестал о нем и думать. Думал, в тайне от себя самого, что выяснилось сразу же, как стал сопоставлять существующий во мне образ — с тем, что увидел. Цинизма поубавилось. Как будто он старался стать человеком, как те, кого он честно обманывал. Это было поздно. Надо сказать, что я поусердствовал, отбрасывая его назад, стремясь вернуть, втиснуть его в ту искусственную существующую только в нас красоту.
Можно сказать и наоборот. Красоты поубавилось, остался цинизм. Словно бы он изо всех сил сопротивлялся даже самой эфемерной нужности своей — для меня. Видел, что я всё вижу, понимаю, что понимает, что опоздал. Проиграл — не сердись.
Пора принять первую рюмку.
Лето тысяча девятьсот восемьдесят какого-то года. Я только что оттоптал курс на местном физмате и интересовался политикой. Политика в то время была такая: с некоторым изумлением и без всякого сочувствия наблюдать пируэты власти, развернувшей на 180 градусов — кого они хотят обмануть? Крепло чувство, что — первый раз за всю жизнь (мою. Точка.), — всё лишнее отвяло и отпадает, а всё становится просто и понятно. «Верхи… не могут… низы…» — для меня и таких как я, я не сомневался, что они существуют, это было в воздухе, — может быть, и по ту сторону земного шара, воздух один, — если не отступить, держаться — навсегда. Нужно было только их найти. Не по ту сторону. Значит, Москва.
Красный туман, который расталкивая — я вынырнул, из пучины небытия. В голове гул. Я лежал под скамейкой. Еще проблевался. Пил я чуть не первый раз в жизни.
С хорошими людьми, незнакомыми — такими же как я. Вот какие хорошие: оставили меня. Сидел-сидел, потом упал, пусть валяется.
Отвернувшись, потом отпихавшись от извергнутого, полез я из-под скамейки. Пролежал, видимо, недолго. Восприятие давалось с трудом: сперва сочетать с тем, как это выглядело до того, как я выбыл. Толпа, просто толпа. Она никуда не идет. Стоят; другие сидят — прямо на граните у памятника. Броуновское перемещение — из кучки в кучку, запросто вступают в разговор с незнакомыми. Нет незнакомых, в каждом каждый узнает — себя. Если бы пошли на Кремль — одушевленные единым — кто мог бы остановить? Но нам не нужно. Их нет для нас — всё, что есть, — здесь. Укомплектовано в прочное слово: «тусовка».
Утвердившись на карачках, смог сфокусировать взгляд.
Толпы не было. На моих глазах последние разбегались. Для удивления я был слишком бухой. Не успел обозначить вопрос, как появились они.
В первый день инициации я не знал расстановки сил, пока умещал в голове новое познание полноты — был не готов потеснить ее в пользу еще каких-то фигурантов. Итак, я пялился, четвероногий баран, на новую тусовку, скорее, банду; были ли они в клетчатых штанах? — вот этого не помню. «Клетчатые штаны» — причитание сошедшей с резьбы, намедни освобожденной, прессы; даже — фильмов; а раз масскульт — значит, неправда; это всё «их». Я видел мальчиков: ну, крепких, накачанных. И улепетывающих от их одной тени моих незнакомых знакомцев. Вот тебе и Юрьев день. На Кремль?
Он не был храбрецом. Предпочитал уклониться, оставаться в сторонке, и была бы возможность отойти, не потеряв лицо, — значит, не было. Что он делал до того — не видел; солировал, как всегда, может, на чьей-то гитаре, «дай подержать». В армии ему сломали средний палец на левой руке. Колосники прогорели, обрушились, котел не топит, в казарме холодно, кто виноват? — кочегар. Его напарник был до того глупый, что — хитрый: бухал с дедами, пока он пытался в дыму наладить процесс. Всё равно повезло: неизвестно, что было бы, будь он со всеми в казарме; его стратегии тут не срабатывали. В армии индивидуалистов не любят. Он никогда не рассказывал про армию, и то, что мне услышать довелось — значило степень близости (или небрежения) такую, когда другого как судью — уже не опознаёшь, не замечаешь. Первое лестно. Так я тогда думал.
В армии — какой палец? иди, служи. Уже позже он сделал рентген, узнал: «у вас откололся кусок кости, переместился, и прирос — сюда» (с противоположной стороны пальца). К тому времени он его разработал, занимался по шесть часов в день, достиг доармейской техники, и превзошел.
Раскинув на спинку локти, сидел он через две от той, под которой я — спал. С виду неотличим был от них (нахлынувших), никаких там хайров с клешами, и если бы не место — намоленное, вряд ли бы кто подкопался. Тут его просто сшибли первым ударом, стали месить — толпой (зря, что ли, пришли). Меня в жизни не били, опыт мой был невелик: школа-институт; армию откосил, не специально, так получилось. Но происходило всё слишком быстро. Только что я возродился из грязи, меня еще может и не заметили. Поднялся на ноги, шатаясь, попер в кучу-малу.
Трудно представить, но я был тогда худой, так что даже инерцией не взял бы. Может быть, хотел поговорить, донести недавнее полученное откровение. Не ожидавшие ничего с тыла проворно перегруппировались, я получил по уху, что, в том состоянии, мало чего убавило.
Смена мизансцены. Теперь нападавшие удирали — организованно, так же, как прибыли. Меня подхватили под мышки, готового лечь.
Политика была такая. Ментам вменено было все тусовки сгребать. Но при этом с ними нельзя было ничего делать. К наркоманам закон относился жестко; но не думаю, не заметил, чтоб кто-то был под чем-то крепче алкоголя, а алкоголь это — рутинно; духоподъемно. Ментов бросили в прострации. Нелепая смена эпох.
То есть весь традиционный праздник с автозаком был в честь оставшихся: двоих.
Я опять отключился. Следующее всплытие из грёз было в обезьяннике. Слава богу, не наблевал.
Из прочих имелось два алкаша, один — спящий, занял всю шконку, другой пессимистично ломал замóк, желая отлить. Я отдыхал на полу. Не факт, что предыдущее не приснилось, но — вот они, решетки.
Товарищ мой сидел, привалившись к стене, трогая лицо. Когда я принял вертикальное положение, тоже ища что-нибудь потрогать, он злобно прошипел:
— На хуй ты полез.
— Я?
— Их было 8.
— 8 г л а з?
— Ну 7. Неважно. Они сияли, как лампочки. И они д в и г а л и с ь.
— Вообще заврался.
Доктор Ватсон, да? — И ничуть не бывало. Во-первых, это я говорю.
— Я тебе рассказываю как нам рассказывали. Физика сейчас такова, что ее невозможно вывести из опыта. Даже в микроскоп, никакие приборы не берут. Только придумать. Кварк — это вообще творог, на каком-то из славянских языков. А чувак, который его изобрел, потом ушел в лингвисты. — (Я еще не догадывался, что повторю его траекторию.)
У нас был классный препод на первом курсе, Верблюд. Еврей, как без этого, хотя фамилия русская. Политикой он не интересовался, но, наверняка, что-то там потерпел. Ну, вот стало можно, он и веселится. Сейчас думаю, что не такой уж был хороший ученый. Видел я их, «не интересующихся», потом подписывают всякие письма. Безосновательно, будучи специалистами в своей области, автоматом считают, что и в остальном. Были и другие, честные, уязвленные; стремительно теряющие позиции. Жалко их, но поделать ничего нельзя. «Учение Ленина в науке о космосе». Ленину бы это не понравилось. Но он давно умер. Больше занимал Иисус Христос. Как микроскопическая группа единомышленников создала политическую силу, удержавшую позиции на тысячелетия? Чушь про воскресение не предлагать, мне ли не знать, как люди могут врать. Порой совсем бескорыстно. Хорошо, что семинарии в нашем городе не было, или я не знал, ушел в академку на год, потом обнулил. Филфак: там читали всё, в том числе и это.
— Мне надо снять твои мозги с колеи. Как объяснить: вот, спины? Это векторы, один — так, другой — навстречу — так, — (сложил параллельно ладони). — Всегда два. Но на самом деле нет. Как на самом деле, не показать, поэтому усвой — и отбрось.
— Я лучше травы покурю. Пыхнешь?
— Не, мне не надо.
— Это ты так считаешь. То, что ты мусолил у себя там год, я пойму в один раз, вмазавшись джефом.
— Еще скажи «героин».
— А у тебя есть?
Лето; бабка уехала на дачу. Оставила записку. Кастрюля супа в холодильнике; я должен был вернуться через дней пять, ну, неделю — что бы стало за неделю с этим супом?
Я был так поражен, не показывая этого, тем, что он согласился — по моему мнению, неотделимый от кровеносной системы тусовки; я же после этого раза не был ни на одной тусовке ни одного раза. Он же был у меня, чего я тогда еще не знал, — не последний. Поручик, молчать. По моему мнению, ему не могло быть ничего интересного, тем более — в квартире. Войдя за мной, он цепко огляделся: я смотрел его глазами. Хрущёвка, однушка, комната поделена на неравные части шкафом; в меньшей половине — моё (стол, учебники, койка). Он посмотрел книги (их мало, те, что есть, — из библиотеки). Не задерживаясь ни на одной. Отпустили нас ночью, до минуты — через два часа, алкоголь из меня повыветрился. Паспорта возвратили, он убрал свой в карман, прописку мне не показывал, я и так знал, что не столица. Косяк прятался среди соседних «беломорин» — могли бы и закрыть, причем обоих, — в наглую вынул пачку при ментах: «разрешите закурить?». Для себя я объяснил этим стартовую грубость. Боялся, значит, меня подставить.
Я намеревался пойти пешком на вокзал, к утренней электричке; он решил по-другому, «хули ждать», остановил поливальную машину; потом какую-то развозку; Москва большая деревня; все-таки поплутали, хотя чутье направления у него было исключительное. Никому ничего не платили; он молол языком, мне оставалось дышать в сторонку, чтоб не слишком большой выхлоп, мямлить «да уж», «хорошее дело», соображая, что моя доля — телячья. Светало, когда за кольцевой остановили «КамАЗ» в нужную сторону, — на полчаса раньше, чем электричка.
— Поспать надо, — он отложил учебник, который небрежно листал.
— Ложись здесь, я на бабкиной.
— На пол лягу, — качнул головой.
Я бы еще поговорил, но ладно.
Когда я проснулся, его уже не было, я так на всякий случай огляделся. Воровать у нас нечего. Спичек разве коробок унес. Даже супа в кастрюле не уменьшилось; а вот это меня по-настоящему оскорбило. Словно бы сразу расставил свою сетку координат: ему от меня ничего не нужно, захотел пришел — захотел ушел. Я понял, что искать не буду.
Бабка его ненавидела, что странно: с нею он был не манерно, взаправду учтив. Вообще-то понятно: со мной что-то происходило, а виноватых нет. Я ему сказал, не мог не сказать. Он выслушал, заметил: «это всегда» — что он имел в виду? «Это» во всём — или у него, попал под раздачу? Я не уточнял.
Рокировка: бабка в город, я — на дачу; и обратно. Жили мы, мягко говоря, небогато, ее пенсия плюс пособие; стипендию я законно считал своей. Зелень с огорода, зимой банки с солеными помидорами — шло на ура. Копалась сама, мне не разрешала, «сяди учысь». Я и в голову не брал помогать, нравится ей, так пусть. Накрыло, когда она вдруг умерла, увидел эти грядки — хоть стой хоть падай.
О нем не думал, не больше, чем о той неудачной «тусовке». А вот кататься на халяву мне понравилось. Я один смогу — нет? Москва отпадает, Питер далеко, как раз-таки это и хорошо, сразу перескочить преподанную науку. Я сознавал, что ступаю в его след, но это не смущало, в конце концов он и старше, так предполагал, и правильно. Я осенний, в школу пошел поздно: полтора года разрыв. Он насмехался: «мне всегда будет больше лет, чем тебе». — Всегда?..